Преступная гардеробщица

Пришла как-то Анна на работу совсем больная на вид, явно с температурой. Хрипло-простуженно доложила:

— Вчера днём вырвалась в кои-то веки домой на часок, кх-кх-кхе…

— Ты что-то совсем… Я как раз собиралась чайку поставить. Ну, и?!

— Что ну и? Нет там никого, вот тебе и ну…

«Домой? Она? Да ведь нет у нее никакого дома! Есть только этот кусок гардероба с чужими шубами и пальто, да списанная тумбочка со списанным барахлом».

— Ну, нет никого. И что?

– Что, что? Так и не попала никуда. Ключа-то у меня нет.

– Как нет ключа?

– И ведь всегда кто-то торчит дома, куда им ходить-то? Один потерял работу, другой ещё не нашёл. А тут – как сговорились. Не раньше, не позже. И холод, как нарочно.

— Забыла ты, что ли, ключ?

— Да нету у меня его, ключа этого, я ж говорю, вообще! – будто бы ключ, это «Мерседес» какой, которого у неё быть не может.

— Когда мне его заказывать? Времени-то нет. Да и денег лишних.

Надежда забыла, что собиралась пойти включить чайник и стояла с ним, слегка прижав его к себе.

— Вот и просидела целый час перед подъездом на скамейке, застыла вся, в снегурку.

Надя увидела покрытую инеем скамейку с такой же заиндевелой, поблескивающей голубым в холодном лунном свете, Аней на ней. «Господи! Думала, я – тихая. А сколько же в ней тишины!», – чуть не вскрикнула Надежда, желая, чтобы от этого крика очнулась и пришла в себя заледеневшая фигурка. Нет, не очнётся. Надеждина рука, вместе с тем, что в ней было, вдруг взметнулась вверх, а потом с размаху бросила этот дурацкий железный чайник на каменный пол гардероба.

Чуть не оглохла от грохота. Пригнулась, как от взрыва снаряда, зажав уши.

— Ты чего? – еле слышно спросила Анна.

— Извини… Вырвалось. То есть… выскользнуло.

Нет, не очнётся. В голосе её наставницы не было ни раздражения, ни потрясения. Прозрачные голубые глаза излучали обычное ровное сияние.

Как же не наблюдательны мы в массе своей. Город наш, оказывается, и впрямь портовый и стоит на берегу моря. А иначе откуда же такое… Детям, собравшимся в тот день в театр, вернули билеты, подумаешь, кто-то поплакал – дети ведь.

А мельпоменский корабль был отдан на откуп вполне взрослым дядям и тётям из… таможни. Нет, не из заезжей какой-нибудь, гастролирующей, таможни, а из самой что ни на есть местной, преспокойно народившейся в типичном сердцевинном пункте, от которого до ближайшей хоть сухопутной, хоть морской границы тысяча вёрст, не меньше. Это когда-то там: таможня, значит, граница неподалеку.