Падение в небо

Зажал между зубами скрученную папироску, поднося к краю спичку, на которой пылал огонёк.

– А ты чего здесь, Дэв? – промычал Томас, стряхивая спичку и выдувая дым.

– Поезд жду.

– Так ушёл же, – он снова затянулся.

– Как ушёл?

– Минут пятнадцать назад, – пожал плечами Томас, выпуская ещё одно колечко дыма.

– А следующий?

– Утром.

Я вздохнул. Понятно теперь, почему вокруг так тихо и пусто.

– Хочешь пирожок? – Я посмотрел на Томаса.

– Спасибо, я уже ужинал, – тот докурил и выбросил окурок.

– Не курю.

Томас сделал ещё несколько затяжек, отстрельнул непотушенную сигарету в урну и вернулся в свою каморку.

Я достал из рюкзака холодные пирожки, съел все и мысленно поблагодарил мать, которая настояла на том, чтобы я взял их.

Стемнело быстро. Глаза закрывались, и я решил поспать до утреннего поезда. Дремал, но не проваливался в глубокий сон, был на грани между сновидениями и явью. Как будто рядом что-то горело. Яркие вспышки огня проскальзывали даже через опущенные веки.

– Что-то горит? – произнёс спросонья.

– Не, это я курю, – ответил Томас. – Может, поспишь в моей каморке? Там, конечно, не священное ложе, но удобнее, чем на этом дереве, – затянулся и указал кивком на скамью.

– Скоро уже рассвет, – я снял рюкзак с плеча и положил рядом, – ещё утренний поезд просплю.

– Я тебя разбужу, – усмехнулся дежурный.

– Спасибо за предложение, но я останусь здесь.

– Ну как хочешь! – Томас скрылся в своей каморке.

Я снова закрыл глаза.

Снится мне открытое окно. Рама с облупившейся побледневшей голубой краской. Застиранная, пожелтевшая со временем занавеска, что колышется на слабом ветру. На подоконнике стоит свеча на белом блюдце с голубой каёмкой. Чья-то рука подносит к фитилю свечи зажжённую спичку. Вспыхивает огонёк.

– Ложись, голубушка, – слышен низкий мужской голос.

– Может, что случилось? – отвечает ему взволнованный женский.

– Скорее всего на поезд опоздал.

– Скорее всего, – эхом отдаётся женский.

Кто-то подул на свечу. Огонёк погас.

Ветер усилился. Занавеска выскочила в открытое окно, а потом вернулась в дом, скинув с подоконника блюдечко.

Проснулся я тяжело дыша. Потому что знал это окно, эту раму с облупившейся голубой краской, эту застиранную занавеску и это блюдечко со свечой на подоконнике. И эти два голоса были мне знакомы. И руку с поднесённой спичкой я целовал минувшим утром.