Письма из мая

– Доброй ночи, Тая, – я стоял с приоткрытой дверью, ожидая её одобрения, чтобы войти.

Она кивнула, и я подошёл к ней ближе:

– Что рисуешь?

Она замерла и подняла на меня глаза.

– Лето… – тихо ответила Тая и продолжила рисовать.

Первого июня ровно шесть лет назад девочку перевели в лечебницу. Калусовскому пришлось пойти на уступки, чтобы поместить несовершеннолетнюю девочку вместе со взрослыми пациентами. Все надежды на то, что для неё удастся найти приёмную семью, иссякли: самый ходовой возраст усыновления – до четырёх лет, а тогда Тае уже было почти семь.

Да и деток-аутистов редко берут в семьи, а если берут, то чаще потом возвращают в лечебницы.

Тае даже не посчастливилось почувствовать на себе семейный уют, любовь и заботу родителей хотя бы на некоторое время. В детском доме, в который она была определена после роддома, к ней относились по-доброму и заботились о ней, как умели. Тая очень болезненно отреагировала на перемены вокруг себя, замкнулась после перевода в лечебницу, всё чаще не спала ночами, притаившись на подоконнике и уставившись в небо.

Её силой пытались уложить спать по ночам, что приводило к истерикам и слезам. Когда в её мир заходили и пытались вывести её на свежий воздух – тоже силой, она реагировала резко и вспыльчиво: могла долго плакать, забившись под кровать, или укусить медсестру за руку.

Только Инна с самого начала пребывания Таи здесь смогла найти подход к ней: она считала девочку особенной и принимала со всеми капризами и странностями, не укладывала её спать силой, оставляла свет в палате включённым, приносила бумагу и краски и разговаривала с ней, не надеясь на ответы.

Тая никогда не отталкивала Инну, а иногда даже улыбалась ей и позволяла себя обнять. Но только мне Тая дарила свои рисунки.

Она редко говорила и ещё реже покидала свой подоконник. И никогда не шла на контакт с другими пациентами, когда её выводили на общие прогулки.

О её родной матери в лечебнице не было информации. Сама Тая её даже не помнила и не понимала, что значит слово «мама».

Когда его произносили при ней, она никак не реагировала, как будто это было иностранное слово, значение которого ей неинтересно.

Девочка реагировала на своё имя, но только в одной форме: все уменьшительно-ласкательные формы она игнорировала.

Тая протянула мне рисунок и обхватила своё левое запястье, испачкав его жёлто-красными красками.

– Это лето? – улыбнулся я, рассматривая рисунок.

– Это весна, – она показала на красные тона.

Я кивнул.