Границы памяти

Среди бамбука порхнула та же чёрная тень. Сочный воздух сада приобрёл острый привкус опасности.

Неугомонные солдаты вновь прошли мимо и раб вернулся на траву.

«Матерь Всех Богов, сделай так, чтобы они не вернулись».

Олиу подложил руки под голову и начал потихоньку засыпать.

Что-то загородило свет. Он открыл глаза. Прямо над ним стояла женщина в чёрной накидке и в капюшоне.

– Ты кто? Чего тебе надо? – раб отполз.

Она приставила палец к губам.

– Твой друг сейчас в опасности. Беги к нему. Сейчас же.

– Но я ещё не отдохнул! – возмутился Олиу, словно имел право здесь находиться.

– Поверь мне. Если ты не уйдёшь сейчас, будешь жалеть всю оставшуюся жизнь, – сказала она монотонно и спокойно.

Из-за пальм показались две красивые наложницы. Из всей одежды на них были только белые полупрозрачные набедренные повязки.

– Эй, Буревласка, пойдём с нами, искупаемся, – позвали они.

– Ты меня понял? – снова обратилась к Олиу женщина в чёрном. – Иди.

– Симпатичный мальчик.

– Нет, – Буревласка отошла к девушкам. – Он уже уходит, – она кинула на него холодный взгляд и, вслед за наложницами, скрылась в пальмовой роще.

Внизу, в карьере, между тем, работа остановилась. Схватившись за грудь, «пятьдесят шесть» корчился на земле. Над ним стоял надзиратель и, оглядывая всех, кричал:

– Кто к нему приставлен?! Кто должен ему помогать?!

В ответ слышалось только неуверенное:

«Сто семь». «Сто семь».

– Где он?!

«В… это».

Если кто-то пытался подойти к «пятьдесят шесть», надзиратель бил его кнутом.

– Помогать должен парный! Где парный?!

«Сто семь» ненавидел себя. Ненавидел окружающий мир. Но и оставаться лежать на траве он тоже не мог – трава теперь обжигала его. По пути вниз по лестнице, он проклинал женщину в чёрном всеми богами.

Вернувшись, он вновь застал пыльный карьер, мозоливший глаза всю его жизнь. Грубый «солёный» воздух ударил в ноздри.

– Где «сто семь»?! – продолжал кричать рабочий.

Олиу схватил друга и взвалил его себе на спину.

– Наконец-то. Я уж думал, сдохнет тут, – надзиратель плюнул, развернулся и медленно зашагал в сторону хижины.

«Сто семь» донёс больного Гэгхи до лазарета. В небольшом сарайчике из сухого бамбука, молодой, покрытый гнойниками, врач презрительно осмотрел Гэгхи и дал ему листья дурманящего растения от боли.

– Два дня пусть полежит.