Дети змей, дети волков

Словно силы вытягивает из нее Ярило даже здесь, в месте, где Северное Солнце ощущается так же близко.

Будет ли нечто подобное с ним, когда они доберутся до родных ее краев? Вот уж вряд ли будет приятнее спать в снегу, уж лучше в песке. Только у него не будет выбора, если им все же удастся преодолеть море.

Поднимаются они в горы в полной тишине. Изредка слышит Радомир, словно бы Мойра говорит что-то, но, когда он переспрашивает, она ничего не отвечает. Странная, сама себе на уме. Дикая и пугающая, вот она какая.

Но не то чтобы у них есть из чего выбирать.

Идти в тревожном молчании ему невмоготу. Прокашлявшись, отвыкнув абсолютно от разговоров за то время, что пересекали они пустыню, Радомир подает голос:

– Я где-то видел письмена такие же, как на твоем посохе.

Мойра не отвечает, даже не смотрит на него. Она продолжает идти вперед, пробираясь по скалистым склонам все выше и выше. Словно бы и нет на ней груза в виде северной воительницы, Мойра будто и не ощущает на себе ее веса. Радомир отстает шагов на пятнадцать, хмурится и изрыгает проклятия, когда, и без того рваная, одежда цепляется за ветви редких иссушенных кустарников.

Дергаясь зло, вырываясь из этого «плена», над своей головой он слышит хриплый смех, больше напоминающий лай.

Стоя на уступе повыше, Мойра глядит на него сверху вниз и забавляется. Подкинув Ренэйст, устраивая ту удобнее на своем плече, она продолжает подниматься выше.

Будь в его теле хоть немного влаги, он бы сплюнул от злости. Выругавшись вновь, Радомир следует за ней.

– Скорее, сокол мой! – звучит сверху насмешливый голос.

– Скорее, сокол мой, – передразнивает ее Радомир, фыркая себе под нос.

На вид Мойра старше, чем он. Быть может, не так уж много лет отделяет их друг от друга, но она, взрослая женщина, ведет себя, словно девчонка, безмятежная и глуповатая. Правда, путешествие это его научило, что нельзя о людях судить лишь по тому, какими кажутся они. Ренэйст вон казалась ему дикаркой, несущей за собой лишь смерть и кровь, а сам-то с ней побратался.

Привязался даже. Не так, конечно, как привязываются к женщине.

Сердце его отдано одной лишь Весне. Случись с ней что, давно уже перестало бы оно биться.

Дыхание его сбивается, от каждого шага ноги горят огнем. Хватая ртом воздух, останавливается он, согнувшись и упираясь ладонями в собственные колени. Никогда еще не бывал Радомир на такой высоте. В родном Большеречье лишь холмы да поля, лес да река широкая, с течением буйным.