Возможности любовного романа

Петр Грушка сообщил присутствующим, что вот мы и здесь[9 - Петр Грушка (род. 1964) – остравский поэт, близкий друг Яна Балабана, редактор его посмертного собрания сочинений, выпущенного издательством “Гость” (Host).…сообщил присутствующим, что вот мы и здесь. – Петр Грушка в своей траурной речи намекает на название сборника рассказов Яна Балабана “Вот и мы” (Jsme tady).].

Кто-то зачитал последнюю эсэмэску Балабана.

Пепа Клич сыграл на виолончели[10 - Пепа Клич (полное имя – Йозеф Клич, род.

1976) – чешский виолончелист, концертмейстер Национального театра в Брно, композитор, сотрудничавший с чешским музыкальным андеграундом.].

И плоть стала словом, подумал я. Эту надпись можно выгравировать на могиле любого писателя. Но Балабану она подходит особенно.

“Нина, а ты-то что обо всем этом думаешь?” – неожиданно вспомнил я о ней прямо посреди церемонии. Потому что смерть смертью, но уже сегодня вечером я буду воображать, как ты упираешься своими длинными руками в кафельную стенку университетского туалета, а я стою сзади и приникаю к тебе.

Прежде чем закрыть глаза, ты увидишь эту надпись.

первая глава

Я стоял перед своей участковой докторшей – та проводила профилактический осмотр. Мне было тогда лет одиннадцать. Проверку слуха и зрения я уже прошел и теперь разделся до пояса, чтобы врач могла посмотреть, как развиваются мои скелет и мышцы и послушать стетоскопом дыхание и сердце. Я дрожал от холода и с тревогой ждал, когда она заглянет мне в трусы, потому что на каждом профилактическом осмотре мальчикам профилактически заглядывали в трусы.

Врач механически делала свою работу и вдруг равнодушно спросила меня, как, видимо, спрашивала каждого пациента: “А кем ты хочешь стать?”

За все те годы, что я туда ходил, я сменил множество профессий, но запомнил лишь одну-единственную, как раз эту: “Я хочу стать философом”, – заявил я уверенно в свои одиннадцать лет. Врач взглянула на меня удивленно – она словно бы не ожидала, что осматриваемое ею детское тельце кому-то принадлежит, – но потом все равно взялась за резинку моих трусов, так, точно придвигала к себе неодушевленный предмет.

“Яички опущены”, – сообщила она медсестре, проверив гнездо между моих ног; сестра внесла запись в карту, и теперь я два года мог развиваться спокойно.

“Такой шпингалет – и уже философ”, – смеялись обе эти женщины за дверью, пока мы с мамой одевались в приемной.