Мотылек в бамбуковой листве

– Кто-нибудь из перечисленных вами знает, где вы живете?

– Это вы у них спрашивайте. Я не экстрасенс.

– А жена ваша, Юля, не могла кому-то адрес ваш назвать?

– Ей-то… на кой оно? Да и никто не знает адреса ее и телефона, чтобы обо мне допрашиваться да дозваниваться!

Варфоломей хмыкнул:

– Ладно. А кредиты оформлены на вас?

– Оформлены… давнишние.

– И как, тянете?

– Как бурлаки на Волге.

– А с сомнительными личностями дел не имели?

– С какими сомнительными?

– Ну, кто знает?

– Не имел… нынче, впрочем, все сомнительно.

– Ясно. Вы сегодня никого не видели, когда в подъезде стенку красили? Никто от Ефремова не выходил, не входил?

Акстафой поискал взглядом пепельницу, ткнул в нее окурок:

– Нет.

– Это со всей уверенность?

– Категорически.

– Ну, пусть так.

Варфоломей поднялся из-за стола.

– И еще одно…

Акстафой поднял недобрые глаза:

– Рожайте уж, я готов.

Варфоломей, пригибаясь, прошел по коридору, развернул к себе туфли, начал обуваться и скороговоркой проговорил:

– Десятикилограммовую гирю на вытянутой руке легче удержать на протяжении сколько-нибудь долгого времени, чем до краев наполненный водой стакан – и при этом не расплескать ни капли.

Научный факт вам из энциклопедии.

– Из энциклопедии вымысла лейтенанта Ламасова? А то у вас и статистика, и физкультура, и наука, и все в одном флаконе…

– Не будь вы столь кичливым, не бросались бы со мной в напрасные словопрения, а покумекали лучше над смыслом услышанного.

До свиданья, Алексей.

– И вам не хворать, лейтенант.

Варфоломей сдержанно поклонился и пожелал Акстафою доброй ночи и, обувшись, вышел из прокуренной квартиры.

Зашел к Ефремову, взял со стола упакованную в полиэтиленовый пакет для улик бутылку и, сунув за пазуху в широченный карман куртки, направился вниз по лестнице, покосившись на неумелую мазню Акстафоя на стене. Спустился и открыл дверь, сразу заметив, как молодой участковый инспектор, работающий по району и оперативник уголовного розыска, закадычными приятелями с дурным видом стоят-постаивают, куря стрелянные сигареты в расхлябанных позах, распахнув одежки и перетаптываясь с ноги на ногу, с раскрасневшимися угреватыми носопырками, с прищуренными от ехидной, глупой веселости мальчишескими глазками.

Стоят, с кривыми оборотническими ухмылками на губах, а смятые окурки втаптывают в бесформенную пену растаявшего снега.