1917, или Дни отчаяния

– Это самая красивая яхта на свете! – продолжает Михаил. – Отец был бы счастлив иметь такую…

– Михаил, – прерывает его Елизавета Михайловна. – Я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Терещенко замолкает.

– Я жду тебя в моей гостиной.

– Хорошо, мама…

Михаил следует за Елизаветой Михайловной.

Николенька подмигивает ему и показывает большой палец: мол, молодец, давай.

Гостиная мадам Терещенко

– Ты поступаешь непорядочно, Михаил, – говорит Елизавета Михайловна резко. – Ты пользуешься тем, что я вынуждена уделять большое внимание Малику, и играешь на его братской любви к тебе…

– Я ни о чем не просил Малика, – отвечает Терещенко сдержанно.

Он уже не горит азартным пламенем. Они вдвоем, и притворяться не приходится.

– Зачем тебе эта яхта? – спрашивает мать.

– Она мне понравилась. Она – лучшая на свете. Я ее хочу.

– Ты полагаешь, что этого достаточно?

– Я полагаю, что мечты надо осуществлять.

– Ты даже не знаешь, продают ее или нет.

– Я смогу убедить хозяина расстаться с ней.

Деньги, мама, делают чудеса.

– Это не твои деньги, это деньги семьи.

Михаил вздыхает, но продолжает беседу в спокойном тоне.

– Если ты помнишь, то ровно два месяца назад проходило заседание нашего Общества сахарозаводчиков, и дядя Богдан, как директор-попечитель, доложил о состоянии дел. Хочу тебя заверить, что, несмотря на растущие акцизы, налоги и прочие радости предпринимательства, за последний год мы стали гораздо богаче. Теперь мы стоим никак не меньше 60 миллионов рублей, и в этом состоянии есть и мой скромный вклад…

– То есть – ты заслужил себе игрушку?

– Мама, я говорю лишь о том, что наша семья вполне может себе это позволить.

У Дорика, например, есть прекрасная яхта…

– Дорик не покупал себе крейсер.

– Федя человек семейный, ему надо экономить…

– А ты, значит, человек холостой? – Елизавета Михайловна смотрит на сына с едкой улыбкой. – Ну хорошо… Раз ты так хочешь эту громадину, то придется кое чем поступиться.

Первое! Если… Я повторяю, если тебе удастся договориться о ее покупке, то она должна быть записана на мое имя.

– Да ради Бога! Мама! – всплескивает руками Терещенко. – Я только не пойму, зачем тебе это надо.

– Считай это старческим капризом. Хотя мои соображения совершенно открыты: пока «Иоланда» будет принадлежать мне, я смогу следить за тем, как ты держишь данное мне слово.

– Но я еще не давал тебе слова! – удивляется Мишель.

– Сейчас дашь.