Роза – стервоза. Повесть

Ещё собиралась звонить вашей жене…

– Зачем? – Вскинулся Молостовский, и в глазах его замелькали грязноватые ошмётья страха.

Какими уродливыми делаются люди, когда боятся и показывают свой страх! Главный сделался сейчас похож на крысу. Огромную, откормленную, домашнюю крысу, которую осерчавший за что-то хозяин держит над унитазом, чтобы смыть её туда, раз и навсегда избавившись от гнусных проделок.

– Так… Расскажу ей историю… Про одного дяденьку, который на днях по-крупному проигрался в карты, и теперь…

– Что «теперь»? – Прошипел мой собеседник, и в слабом свете коридорной лампочки сделался похож на зомбяка перед броском на жертву.

Разница была лишь в том, что никакой жертвы, кроме него самого, здесь нет.

– Теперь этот дяденька ищет способ не возвращать долг и гнобит своего более удачливого партнёра по игровому столу, – невозмутимо закончила я.

– Кто партнёр? Ты партнёр? Ты баба!

– Да, хоть дед! – Возразила я ему в тон. – Просрал в карты – плати. Сам знаешь, кто не платит карточных долгов.

– Я был пьян! – Завёл свою любимую песню главный.

– Пьян до такой степени, что заключил в тот вечер выгодный для себя контракт? До такой степени, что заарканил самую красивую…

– Хватит! – Резанул Леонид Абрамович. Он больше не был похож ни на крысу, ни на зомбяка. Передо мной стоял сейчас просто сильно побитый жизнью хитрожопец, которому, как и многим другим из его породы, удалось в очередной раз обхитрить свой зад. – Такое ощущение, что моя власть уже ничего не значит для некоторых!

– Нет у тебя никакой власти, – произнесла я с усталым вздохом, – как и славы моей больше нет.

Всё тлен, Леонид Абрамович, всё тлен…

– Ты к чему клонишь? – Спросил он тревожно и в то же время угрожающе.

– К закату, – серьёзно ответила я. – Все мы клонимся к закату. У всех в конце пути одно – яма разверстая…

– Хватит играть в жреца смерти! – Рявкнул Молостовский страшным шёпотом. Он ужасно боится умереть. Видимо, нагрешил столько, что до медвежьей болезни боится Отца Небесного.

 – Что ты хочешь за своё молчание и отсрочку? Чтобы я оставил тебя в покое и дал тебе дальше изображать из себя корду, которой ты никогда не была и не будешь?

– Не подлизывайтесь! – Отмахнулась я. – Я вполне себе сносная, ничем не примечательная корда.

– Примечательная, – произнёс главный с тоской. – В том-то и дело, что примечательная. Неважно, сколько на сцене корд в одинаковых костюмах – шесть, двенадцать или двадцать четыре.