Черти в Париже

Флэшбэк!

Ненавижу флэшбэки. Путают они всё кругом.

Растворилась дверь и, не стуча, ввалила уже будто бы виденная где–то мною женщина.

Ополчились бабы мира и родные когда–то.

Ведь, хочу доложить, брошенки ревнуют и после брошения.

Ибо бросают их не в конкретную цель, а как бы на волю течения.

Их частенько прибивает назад.

Или они прицепляются к кому–либо: специально неподалёку, как к непотопляемому дереву.

И ждут–не дождутся момента, когда ты проплывёшь мимо. Лично. Гордой какашкой.

И тогда тебе всё припомнят, и скажут, что ты, мол, видишь, стал чванной, а не гордой какашкой, как ты себя обозвал.

А при мне мог бы стать деревом дубом, или даже лиственницей сибирской.

Которая в воде только ибунеет почище камня.

Венеция на них стоит, как и я, хоть я, то есть она, нежная липа розового женского рода. А плавает как божественный ноев плот непотопляем и без окон. Почти подводная лодка у Арарата.

И если б броненосец Потёмкин был деревянным, то не потоп бы сроду.

И в0рона бы с голубем не потребовалось бы, чтобы донести до мира ноеву правду: «Земля, мол, наголилась на месте Атлантиды» .

А тебе–мне уже пофигу. Потому что время моё–твоё кончилось, и ты–я, Тыя–мэн, плывёшь по точному адресу: туда, куда в итоге сплавляются все.

И даже крепкие с виду деревья, иногда называемые топляками, все мчат туда.

Хотя, чаще, топляки, когда приходит их время, становятся тяжёлыми.

Тогда один их конец заякоривается обо дно обло.

И это дело некоторое время не замечают.

Да–да, именно не замечают.

Как часто в мире случается: рак должен свистнуть. Самолёт обязан упасть, ибо штурвал в руках самоубийцы. Эка редкость, однакож бывает!

Космонавт обязан задохнуться, раздуться, вскипеть.

Парашют может порваться.

Плотину прорвать.

На Луну плюнуть свысока, всем смотреть в чёрные дыры.

Разогнать божественную частицу досмерти, до смерти человечества.

Корейцы должны тронуться, прицелиться, блефануть, а госдепу ответить невменяемо.

На Луну плюнуть… эх, эх.

Собаке – лунной свидетельнице – хотелось заговорить с Анной. И велеть Анне лезть под поезд.

Дура–дурой, но хоть бы одна полезла, со своим потоком сознания, благодаря старикашке Толстому, что Война и Мир, и первее Джойса.

Главное, что не со всем человечеством велел Анне самоуничтожиться!

А для красоты прозы Льва!

Ибо застрелиться проще, и не так больно.