Поцелуй мамонта

И потому, несмотря на причёску «а ля первый доллар USA», этот человек навсегда задержался в званиях «Философ», «Попёнок», реже «Купюра» и «Доллар», а чаще всего: «А, обалдуй что ли этот?»

Мыслитель Попёнок–Купюра–Обалдуй – давний, неизменный друг и моложавый товарищ по философским кутежам отставного Долбанека.

Посещая Нью–Джорку, они по традиции договаривались «заглянуть» в Кути. Вечерком, когда проявляется уже фосфорная «по пути», клюкнуть «ещё по махонькой». Потом «ещё по одной» – на чемоданах, после – «стременную» в дверном проёме.

Перед тем, как залезть в седло, – «на дорожку». А там снова возвращались под крышу: «пить, так пить». А дальше шлось–ехалось по неизменному и бесконечному без всяких сопровождающих кавычек.

И потому нередко досиживалось до утра.

Лилась в бездонные кружки карманная мелочь, превращаясь в пропитый капитал.

Шелестели, вытираемые об лица, купюрной величины салфетки.

Летали и тыкались туда–сюда вилки, звеня, скрежеща.

Топорщились на фоне обнажённых вензелей и барышниных немецких грудей нежные скелеты обглоданных селёдочек.

Донышки приветствовали русских пантагрюэлей шутливыми по–мейсенски лозунгами и призывали к нешуточной любви: «Монархи всех стран, объединяйтесь!»

Мусолились бараньи рёбра, печёные свиные уши, усыпанные золотистыми, отменно прожаренными кольцами.

Радостный череп хряка с загорелой кожей и с пучками лука, пристроенными вместо усов, улыбался и щурился вставленными в глазницы яблоками.

Ложками черпалась икра. Красная! Чёрная! Осетровая! Кетовая!

Нетонущие пятаки клались в пену, проверяя силу напитка, сверяя результат с правильностью древнемюнихских технологий.

Пользовались рюмками без приложения рук, швыряли картами и показывали из них фокусы.

Изобличали и ставили капканы на Сверчка–долгожителя и местную достопримечательность, неуловимую как Синяя птица и скрытую как тайные кинокамеры двадцать первого века.

Метали на спор саблю в трефового короля – копию Франца Иосифа.

Вызывали на дуэль или целовались с музыколюбивой пани Влёкой – коровой попа Алексия (о, моя–то снова гуляла!), забредавшей в кабак на звук патефона.

Вешали на Влёкины рога любовные записочки для попадьи, и толчками в задницу посылали домой.

Смеялись. Возвращались к столу. Брали карты в руки.

Но не проходило и пяти минут, как снова приоткрывалась дверь, и снова Влёкина голова с роскошными рогами украшала дверную щель, и снова голова упоённо хлопала ушами, ловя звуки музыки.