Расплата. Цена дружбы

В целях торжества справедливости везунчики исключались из следующего розыгрыша, так что счастливый обладатель банки кофе «Пеле» утрачивал шансы полакомиться конфетами. Как-то раз Ростику подфартило ухватить при жеребьевке вошедшие в моду дамские ботфорты, но сотрудницы планово-экономического устроили бунт, исключив мужчин из общего списка. «При чем тут жены сотрудников?!» – вопили бухгалтерши с экономистками, разыгрывая лотерею заново. При втором розыгрыше ботфорты достались Циле Михайловне, ведущему инженеру ПЭО, рост которой не превышал полутора метров.

Местные остряки на следующий же день присовокупили к сапогам подтяжки, исключительно для удобства ношения. С Цилей Михайловной приключилась истерика.

В «Буревестнике» у Ольги тоже изредка случались пайки, индюшачьими крылышками и сигаретами «Ватра», курить которые следовало вертикально, чтобы не высыпался вонючий табак. Все это напоминало блокаду Ленинграда, перенесенную на одну шестую часть суши, а такое было не под силу даже Гитлеру, в лучшие его денечки.

Так что возмущение Нины Григорьевны основывалось не на пустом месте. Кормящей дланью семьи по-прежнему выступала она. Быстро осознав этот непреложный факт, Ольга решительно переключилась на Ростика:

– Совсем совесть потерял. Можно подумать, Богдасик тебе чужой.

– Тебе виднее. – Огрызнулся Ростик.

В конце концов Ольга заподозрила, что у Ростислава другая женщина. Однако это было не так. Как уже известно Читателю, Ростик обрел новую веру.

Каким образом он приобщился к кришнаитам, Ольга так толком и не узнала. Впрочем, это не имело значения. Инфицирование было на лицо, болезнь протекала тяжело, чем лечить, оставалось гадать.

– Имя мое Брахмавайвата, – заявил Ростислав, после чего Ольга так и села. Нина Григорьевна пришла на помощь, но она давненько утратила былое влияние. Наличные лекарства оказались дерьмом. Ростик стоял на своем, непоколебимо, как Александрийский столб.

Крещеная матерью в оккупированном Киеве и не ведавшая этого Нина была воспитана в духе воинствующего атеизма, пронизывавшего советскую общеобразовательную систему.

Немного модифицированного со времен «Мы церкви и тюрьмы сравняем с землей…», (с тюрьмами приключилась промашка), но, не менее ортодоксального. Табунами батюшек никто не стрелял, как бывало на заре эпохи, ну так и батюшки стали иными, приспособившись к тоталитаризму, как некогда к самодержавию.