Однажды я стану снегом

Все вздрогнули: звучало, как предзнаменование чего-то страшного.

Старейшина шагал то вправо, то влево, рассматривая противника. Его изломанными брови казались страшными на побледневшем лице, охваченном досадой. Внезапно он в несколько прыжков преодолел расстояние до Казуми и наотмашь ударил того по щеке. Толпа ахнула единым вздохом, а Тисия дёрнулась и даже ступила по направлению к Казуми, но в её плечо врезались ногти. Шинсу, склонившись к девушке, прошептал:

– Хочешь, чтобы весь город узнал, что вы любовники? Не позорь ни себя, ни его.

Тисию била крупная дрожь от страха, стыда и беспомощности. Она по-прежнему прижимала мешок с рисом к животу и с надеждой всматривалась в лица людей: кто-то же должен встать на защиту!

Голова Казуми не качнулась от удара. Он со злым ликованием воскликнул:

– Всем рот не закроешь! Ты возомнил себя богом и превратил людей в рабов! А они знают, что за стеной новая земля, богатая и плодородная. Там дети не будут голодать!

Цикаду перекосило от гнева, глаза заволокла пелена.

Он, взбивая сапогами грязь, бросился в людское море. Горожане в панике расступились, и мгновение спустя старейшина победоносно вышел с кнутом, отобранным у юного пастушка. Затем, намеренно не торопясь, приблизился к Казуми и ударил его по лицу.

Кто-то закричал, кто-то заплакал. Тисия едва не рухнула на землю. Шинсу был рядом и подхватил её подмышки. Она повернулась к Ёшики и трясущимися губами произнесла: «Так нельзя. Это неправильно. Помогите ему».

Никто не помог. Все смотрели на расправу безумными глазами.

Страх материализовался в тяжелое облако. Оно медленно проплыло между горожанами, скрутило их внут ренности в узел и мертвой хваткой сжало шеи.

Лицо Казуми залилось кровью. Он сплюнул кровавый сгусток в грязь и снова закричал:

– Разбейте орнаменты! Освободитесь! Нурихён-сама вам не друг! А ты, чудовище, слушай меня. Я знаю про курган. Я его видел! Вот на что ты идёшь ради власти, ублюдок!

Цикада окончательно озверел. На его щеках то появлялся, то исчезал румянец.

Он тяжело дышал, и грудь ходила ходуном. Он сорвался с места. Пять, десять, двадцать ударов.

Тисия вскрикнула и уронила мешок – тысячи белоснежных рисинок на чёрной земле. Драгоценные жемчужинки, втоптанные в грязь. И вдруг над толпой пролетел зуёк, тревожно вереща «ки-и-и». Тисии показалось, что время остановилось, и только бурая птичка являлась доказательством, что это не сон. Она кого-то или что-то призывала, нарезая круги над рыночной площадью.