Хайди

Я и на зиму осталась в Бад-Рагаце, работы там хватает, ведь я и шью, и латаю, а весной снова приехали господа из Франкфурта, которых я обслуживала прошлый год и которые хотят забрать меня с собой. Послезавтра мы уезжаем, и я должна тебе сказать, от такого места не отказываются.

– И ты хочешь отдать ребёнка старику? Я просто диву даюсь, Дета, чего ты удумала, – укорила её Барбель.

– А ты как хотела? – ответила Дета. – Я со своей стороны сделала для ребёнка всё, что могла, а куда же мне теперь с ним деваться? Не могу же я взять её с собой во Франкфурт, ей всего пять лет.

А ты-то, Барбель, куда направляешься? Мы уже полдороги до альма прошли.

– Я как раз и дошла, куда мне надо, – ответила Барбель. – У меня к козопаске дело, она мне шерсть зимой прядёт. Прощай, Дета, удачи тебе!

Дета протянула попутчице руку на прощание и стояла, глядя ей вслед, пока та не дошла до тёмной хижины, что укромно притаилась в углублении горы в нескольких шагах от тропы, хорошо укрытая от горных ветров. Хижина стояла на полдороге к альму, если считать от Деревушки, и вид у неё был такой обветшалый и убогий, что притулиться к горе было для неё спасением, иначе в ветреную пору находиться внутри было бы вдвойне опасно: в ней всё содрогалось и громыхало, двери и окна, а истлевшие балки скрипели и кряхтели.

Если бы эта хижина стояла на альме, её бы в такие дни попросту сдуло в долину.

Тут жил Петер-козопас, одиннадцатилетний мальчишка, который каждое утро забирал коз внизу, в Деревушке, и гнал их наверх, на высокогорные пастбища, где они могли до вечера пастись на сочном разнотравье; затем Петер со своими легконогими животными снова сбега?л вниз, издавал в Деревушке пронзительный свист, засунув пальцы в рот, и владельцы приходили на площадь разбирать своих коз.

Приходили в основном мальчишки и девчонки, ведь миролюбивых коз никто не боялся, и всё лето напролёт это были единственные минуты, когда Петер мог побыть со своими ровесниками: всё остальное время дня он проводил с козами. Правда, дома у него были мать и слепая бабка, но, поскольку по утрам он вставал очень рано, а возвращался из Деревушки очень поздно, стараясь подольше побыть в компании сверстников, то дома он проводил ровно столько времени, чтобы утром проглотить свой хлеб с молоком, вечером съесть такой же ужин и немедленно заснуть. Его отец, которого тоже звали Петер-козопас, потому что он в свои ранние годы состоял в той же самой профессии, несколько лет назад погиб по несчастью, когда рубил деревья.