Статуя как процесс

Он должен остаться, а ты писать его дальше! Он и читателю понравится. Необычный какой-то.

– Всё равно он не стоит таких усилий и таких нервов. Может, он такой упрямец из-за имени? Егор… Что-то грубое, гордое, рычащее… Переименовать его в Серёжу, или в Володю? Эдик? Или всё-таки вообще убрать?

Юля умоляюще посмотрела на Фёдора Львовича:

– Дед, пусть он будет и останется именно Егором. Ради продолжения я бы даже вышла за него замуж и своей любовью и лаской убедила бы его сделать всё правильно, по сюжету, по замыслу, образумила бы, – проникновенно сказала она, – Лишь бы он остался и жил счастливо, пусть и с Жанной.

В самом деле, не студенту же быть главным… Вечно в наушниках и в проводах ходит. Он с Жанной-то справиться не может, купит ей цветы там, пирожное, обольстить как следует…

– Замуж… Скажешь тоже, – усмехнулся писатель, но тут же нахмурился и задумался.

После некоторой паузы, он вдруг серьёзно и неподвижно уставился на внучку водянисто-голубым и беспощадно реалистическим взглядом без тени каких-либо эмоций.

– Впрочем… Замуж, замуж… Хорошо. Будем писать дальше. Как ты хочешь, – через минуту произнёс он.

– Вот и славно. Я на всё согласна, – подтвердила Юля.

* * *

На веранде загородного дома Фёдора Львовича, удобно расположившись на цветастых креслах, вели разговор представители творческой интеллигенции города: сам хозяин – писатель, режиссёр Фелиний Германович, с тяжёлым взглядом карих глаз, худощавый и экзотичный, похожий на вегетарианца или сотрудника страшно засекреченных спецслужб и скульптор Родион Эргонович, крепкий русоволосый человек и сам напоминающий скульптуру.

Центром кресельной композиции служил столик с фруктами и вином на нём.

Скульптор и режиссёр сидели, а Фёдор Львович неторопливо прохаживался по веранде, жестикулируя рукой, в которой держал большую, но пустую, курительную трубку. Одет он был в длиннополый банный халат, пижамные брюки и кожаные остроносые тапки. Его обличие отсылало к образам Санты и старика Хоттабыча.

Рассуждали о природе искусств.

– …Искусство искусству рознь, – назидательно вещал коллегам маститый писатель, – Вот взять меня, литературу.

У меня больше всего возможностей изобразить что угодно с помощью такого универсального материала, как слово. И переживания героя, оттенки и нюансы его чувств и мыслей, характер, его поступки, события и внешний мир – интерьеры и пейзажи, и всё-всё. Один внутренний монолог – и вся подноготная персонажа вскрыта.