Грозный идол, или Строители ада на земле

– Баба, одно слово, царица для мужа, коли она любит его, слаще меду и ценнее всех драгоценностей, а коли не любит, лучше бы ему иметь горб на спине, нежели женщину, которая не любит его…

– Правда-правда… лучше иметь горб на спине, – единодушно заговорили со смехом в толпе.

– Вот, Андрюша, милый, – продолжал все тот же голос, – что я о женщинах знаю. Теперь говори ты – слушать будем.

Андрюша – широкоплечий блондин – заговорил:

– Вот оно самое и есть. Женщина вольна любить, а вольна не любить, потому, собственно, что у нас, в свободном раю, все по совести.

Теперь, други мои милые, подумайте сами – может ли бабенка, которой минуло только двадцать восемь, любить мужа и целовать его, значит, и обнимать, и все прочее этакое, такое… самое…

Он подмигнул глазами и засмеялся, и в ответ на это все дружно расхохотались, а кто-то сказал:

– Ну-ну, болтай, они умеют, бабенки, и обнимать, и прочее такое…

– Коли ему шестьдесят весен – так разве это по совести, спрашиваю я вас, – продолжал широкоплечий человек.

 – Думаю я, что обнимать такого старого все одно ей, что прижимать к своей лебяжьей груди старого, рогатого козла. Куда сладко…

Все опять захохотали.

– Теперь подумайте, друзья, как много у нас в Зеленом Раю ходят с горбом на спине.

– Как с горбом на спине? – послышались голоса.

– Да вы же сами сказали, что жена нелюбящая хуже, чем горб на спине…

– Правильно, это мы сказали.

– Много у нас горбунов, значит…

– Ха-ха-ха! – разнеслось с разных сторон, и какая-то бабенка, со звонким смехом притоптывая ногами, воскликнула: – Горбатенькие… горбатенькие! Ты, Андрюша, милый, досказывай дальше, что делать-то.

Парамон, скрывающийся за деревом, при этих словах женщины сильно вздрогнул и уставил глаза на бабенку.

Это была его собственная жена – высокая, стройная, с роскошной грудью, на которую теперь падали черные косы ее волос, точно две изгибающиеся змеи, и в то время, как она хохотала, раскрыв розовый рот и прищурив большие черные глаза, косы эти, точно живые змеи, подпрыгивали на ее волнующейся груди.

В лунном сиянии ее лицо казалось алебастрово-белым, зубы сверкали и глаза казались большими, черными кружками, пылающими огнем. «Прелюбодейка, проклятая, задушить бы тебя этими самыми косами твоими… Ну, смейся-смейся… Чудится мне, в этом смехе такие твои мысли: вот и мой муж, Парамон, ждет любви от меня… такой старый козел… Свободная чистая совесть… ах вы, черти этакие!..