Грозный идол, или Строители ада на земле

В разных местах послышался смех, а женщина, увлекаемая своими чувствами и смеясь каким-то воркующим сладостным смехом, начала целовать Андрея в губы, увлекая его в то же время от собравшейся толпы.

Хохот делался все более веселым, и кто-то проговорил:

– Вот оно к чему речь-то гнул Андрюша Гвоздиков своими «такое да этакое»…

– Сама выдалась.

– Бедный дядюшка Парамон, бедный дядюшка! – воскликнула молоденькая девушка с белеющимся в роще светлых волос почти детским лицом. – То-то заплачет, я думаю… Он такой чувствительный, такой добрый…

– А тебе что, ягодка Катюша? – спросил ее высокий парень с едва пробивающимися стрелками черных усиков под тонким с горбиной носом.

– Жалею его – вот что…

– Ты, ласточка моя, всех жалеешь, твоя душа – трепетная горлинка, а совесть – зеркальце… хочешь, я тебя поцелую?..

– Вот и не хочу!.. – Подняв руки, она сделала ими жест перед лицом и побежала по траве, оборачиваясь и подразнивая парня. – Вот догони меня – тогда позволю себя поцеловать… А ну, а ну!.

.

Звонко хохоча, она побежала и скрылась, заставляя бежать за собой парня.

– Веселая девочка! – сказал кто-то в толпе. – И жалеет как беднягу Парамона, и это хорошо делает, я тоже жалею. Бедный, добренький Парамон!

– Бедняжка, добренький козлик с рожками! – жалобным голосом проговорила низенькая женщина и с выражением жалости приставила по два пальца к своим ушам.

– Бедненький козлик – на веревочке бы его водить, – такой простенький и добрый, и все книжки читает, – проговорила другая женщина и рассмеялась.

– Бедный дядюшка Парамон, – прозвучали мужские голоса расходящейся в разные стороны толпы.

Где-то в лесу заохала сова дико печальным голосом, и Парамону, который все еще стоял под деревом, послышалось, что и она проговорила: «Ха-ха-ха-ха!.. Добрый дядюшка Парамон».

«Будьте вы все прокляты!» – прошло в голове Парамона, в то время как лицо его исказилось в выражении страдания, злобы и ревности. Грудь его подымалась тяжело и неровно, точно наполненная огнем, безобразные плечи вздергивались до самых ушей и руки нервно вздрагивали, в то время как кончики пальцев стыли, как от холода.

Ярость совершила в его внутреннем мире род как бы некоторой катастрофы: опрокинув его прежние чувства и мысли куда-то в глубину, она как бы завалила его душу другими чувствами – исполинскими, как это бывает в пропасти, во время извержения вулкана, когда опрокидываются в нее исполинские камни.