Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший

Нельзя сказать, что у Егора вообще лицо было мягким или просветленным – грязного земляного оттенка атрофические рубцы, как результат подрыва, заметно красовались в области правого виска, на щеке и шее, рубец над переносицей «раскалывал» лицо к носу пополам и уходил под правый глаз; и такого же цвета оспины – земли, въевшейся под кожу с окалинами раскаленного взрывом асфальтного гравия, – с большой натяжкой делали его лицо не то чтобы приветливым или дружелюбным, его нельзя было назвать даже сколько–нибудь приятным.

– С арифметикой все в порядке, да… – заговорил Аллагов совсем другим тоном, куда доброжелательней прежнего, будто получил ощутимый отпор, выраженный непристойной бранью и тяжелым взглядом. – Я, доун, вопрос задал, да, отвечать надо… – но, спустя секунду уступил, сопротивляясь одним только придирчивым видом. – Дело твое, доун…

– Успокойся! – запретительным тоном сказал Заур Мусе и отвернулся к Егору, вид которого стал прежним, совсем невыразительным. – Это все вещи? Ничего не забыл? Идем!

Егор зашагал в междурядье кроватей, мелькая над головами копошащихся людей сменным беговым протезом.

«Радистка, сука, гребаная! – затаившим злобу сердцем подумал Аллагов. – Еще договорим!», – цокнул он, похлопал по плечу Текуева, кивком головы предлагая тому следовать за ним.

Между тем, к вечеру, сердечная злоба Мусы к дерзкому новичку, который почему–то оказался без заявленных Абулайсовым страшных увечий, чего Муса никак не мог понять, тихонько истлела, сменившись на странное, необъяснимое чувство – Бис напомнил Мусе важного человека из детства, с кем он вырос.

Целая комбинация черт – фигура, тембр голоса и, казалось, лицо были ему знакомы, как черты дальнего родственника, человека родного и понятного, а может… человека неприятного и возможно опасного, без внятных причин, потому что Муса их уже не мог помнить, с кем могла быть старинная вражда, возможно, несерьезная, которая прошла или закончилась примирением, или переросла за давностью лет в приятельское взаимное уважение. Это неизвестное чувство Мусу раздражало.

– Заур, дай личное дело русского, – попросил Муса, заглянув через плечо Зазиева.

– Зачем тебе? – не оборачиваясь, поинтересовался тот.

– Изучить хочу, доун…

– Чего тебе там изучать? – занимаясь своим делом, поинтересовался Зазиев снова. – Он не в твоем взводе…

– Знаю, – Аллагов выдавил челюсть вперед, словно именно ею сдерживал накопившееся внутри раздражение.