Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший

Вариант этот так себе, – поддержал Медведчук, несмотря на то что испытывал личную неприязнь к Исе и его чрезмерно хвастливым пехотинцам, и как следствие, осетинам в целом за то, что уж очень старательно выдавали себя за боевиков из Чечни и не только по признаку внешней схожести. Как человек прошедший горнило первой чеченской Игорь на уровне подсознания чувствовал какой-то тяжкий грех у всех кавказских народов.

В отличии от Абулайсова – добровольца из Северной Осетии и командира осетинской роты – чьи бойцы были выходцами из южной республики, Медведчук в недалеком прошлом был офицером украинской «Альфы», в подразделении которого – как и он сам – были люди служивые из той же «Альфы» и «Беркута».

Ходаренок склонился к телефону, произнеся не раздумывая:

– Костя, надеюсь ты слышал ответ? Тут с обеими руками тяжело, а однорукому точно не место… Идея твоя так себе, сомнительная.

– Сань, за него один генерал просит. Если б мог отказать – я б с тобой не разговаривал.

Отказать – ну, поверь, никак. Сто раз помогу и еще обязан останусь.

Конечно, Константин врал. Ничем особенным генералу Рябинину Ховрин обязан не был. Они были шапошно знакомы и никогда не встречались лично. Все контакты по телефону. Но почему-то Ховрину хотелось выслужиться перед Рябининым. Без причины. Без выгоды. Выказать генералу таким образом уважение, ведь не показалось ему уловил он в голосе Рябинина что-то теплое, отцовское. Может быть, тембр. Может, интонации.

Двумя словами, очень памятное и личное. У фээсбэшников этого мало. Все личное упрятано вместе со служебным в красную папку дела, все геройское отмечено секретными приказами и хранится в пыльных сейфах. Вспомнить нечего и рассказать некому. Все секрет. Все гостайна.

В это время Ходаренок и Абулайсов переглянулись. Медведчук пожал плечами.

– Зачем генералу просить за калеку? – произнес комбат, размышляя вслух. – В чем причина? Неужели я буду обязан за ним приглядывать?

– Конечно, нет, – как мог старался развеять сомнения Константин.

Получалось у фээсбэшника плохо, но было заметно и то, что переживания комбата не были связаны с трудностями, предстоящими бойцу без руки. Однорукий сам по себе был помехой, поэтому Ходаренок был безразличен, и тем не менее комбат попытался узреть в вынужденной просьбе фээсбэшника Константина и пока неизвестного важного генерала свой собственный возможный интерес.