Империя Волков

Поль понимал, что стал для Рейны объектом полного, тотального отвержения.

Однажды ночью он не выдержал и спросил:

– Ты больше меня не хочешь?

– Нет.

– И никогда не захочешь?

– Нет.

Поколебавшись, он все-таки задал роковой вопрос:

– Ты когда-нибудь меня хотела?

– Нет, никогда.

Для легавого он оказался слишком недогадливым… Их встреча, их роман, их брак – все было блефом, надувательством.

Махинацией, единственной целью которой был ребенок.

Развод занял всего несколько месяцев. В кабинете судьи Поль словно выпал в другое измерение: хриплый голос оказывался его собственным голосом, что-то кололо лицо, и это была его собственная щетина.

Он плыл по комнате, как привидение, как вызванный медиумом призрак. Он согласился на алименты и совместную опеку, не пожелав сражаться. Все ему было «по фигу» – он упивался жалостью к себе, мог думать только о коварстве Рейны. Он пал жертвой весьма своеобразной коллективизации. Рейна, как истинная марксистка, экспроприировала его сперму, осуществив оплодотворение «in vivo», на коммунистический манер.

Верхом нелепости была его неспособность возненавидеть ее, он даже восхищался этой интеллектуалкой, чуждой плотскому желанию. Поль был совершенно уверен – она больше никогда и ни с кем не вступит в сексуальные отношения. Ни с мужчиной, ни с женщиной. Эта идеалистка, желавшая одного – дать жизнь новому существу, не испытывая наслаждения и ни с кем не делясь чувствами, – изумляла его, он не понимал, не мог понять…

С того момента он уподобился потоку сточных вод, стремящихся влиться в море грязи.

Забросил работу, не показывался в своем кабинете в Нантере, проводя дни и ночи в самых опасных кварталах, общаясь с худшим отребьем, курил травку, жил бок о бок с дилерами и бродягами, как будто хотел стать одним из них…

Потом, весной 1998-го, он решился наконец ее увидеть.

Девочку звали Селина, и ей исполнилось три года. Первые уик-энды оказались просто чудовищными. Парки, прогулки, отцовские обязанности: беспредельная скука.

Неожиданно он открыл для себя нечто, к чему не был готов. Прозрачная прелесть движений и жестов его ребенка, ее лицо, ее лепет; воздушное, капризное, восхитительное создание завоевало его душу.

Протянутая ладошка, растопыренные пальчики, манера наклоняться к нему, смешно гримасничая, голосок, полный странного очарования, заставлявший его вздрагивать, как от прикосновения мягкой ткани или шершавой коры дерева. Внутри ребенка уже жила женщина.