Обещания богов

То, что Брангбо представлял собой отвратительную клоаку, годную разве что для содержания животных, было само собой разумеющимся фактом. Этот мрачный фарс уже принадлежал прошлому. А он приехал поговорить о будущем.

– Я привез вам список, – подтвердил он, доставая из портфеля скрепленные листы.

Двумя пальцами она взяла у него документ и глянула, тут же узнав несколько имен.

– В ближайшее время мы организуем переброску первой партии. Через несколько дней мы пришлем за этими больными специально оборудованные для таких целей автобусы.

– Вы перевезете их в… – она ткнула пальцем в лежащие на столе снимки, – этот ваш замок?

– Именно. Мы живем сейчас в особенное время, Минна, это ни для кого не секрет. Если война будет объявлена, нам придется принять меры к защите наших пациентов. Таков наш врачебный долг. Вы же не забыли, надеюсь, клятву Гиппократа!

Вся сцена была на грани гротеска. Нацистского гротеска, где каждое слово означало нечто прямо противоположное, а любой жест и мимика были достойны великого комика, вот только сюжет спектакля оставался всегда неизменным: смерть.

– Им будет намного лучше в Графенеке. Посмотрите. Комфортабельные палаты. Отличные ванные. Улыбающиеся медсестры. И не забудьте про здоровую и вкусную пищу!

– Вы их убьете?

Слова вырвались сами собой. В памяти всплыли худшие слухи. Нацисты ненавидели душевнобольных. С их точки зрения, существовало единственное решение этой проблемы, и решение кардинальное.

Менгерхаузен изобразил искреннее удивление – отработанное выражение лица: высоко вздетые, как мостики, брови и рот, будто произносящий звук «о».

Похлопав по карманам жилета, он извлек длинную пожелтевшую костяную трубку и кисет, потом терпеливыми мягкими движениями принялся ее набивать.

– Вы курите?

– Иногда.

– А не следовало бы. – Он раскурил трубку, выпуская тяжелые клубы дыма, затем бодро продолжил: – Что вы себе напридумали, фройляйн фон Хассель? Просто невероятно, какие мысли крутятся в вашей хорошенькой головке.

Казалось, от первых затяжек табака его лицо приобрело еще более морковный оттенок. Пару секунд он разглядывал свою трубку, зажатую в младенчески пухлых пальцах.

– Красивая вещица, верно? – Он наставил черные зрачки на Минну. – Я сам ее вырезал из берцовой кости французского солдата.