Долго и счастливо

Он создавал свой завод, оборудовал цеха, сам вместе с рабочими учился гнуть швеллер, так его не так, отрабатывал технологии, изучал документацию, бегал по большой, не обустроенной еще территории в свитере с закатанными до локтя рукавами и армейских ботинках с высокой шнуровкой. Домой приходил уставший и голодный, как бездомный пес, и жадно ел наспех сваренную рассыпчатую картошку. Иногда просто, а иногда с маслом или сосисками, если каким-то чудом не забывал зайти в магазин. Ему всегда было жаль тратить драгоценное время на всякие там магазины.

У отца была специальная диета: кашки на воде и кисели, которые варила приходящая домработница. Просить ее варить еще что-нибудь для него, Павла, ему и в голову не приходило. Ни ему, ни отцу, которому всегда было неловко, что у него вот, как у буржуя, домработница.

Батя, всю жизнь отпахав в строительстве, пройдя путь от разнорабочего до главного инженера, так и остался верен делу партии Ленина. И даже теперь, пройдя нескольких операций, после которых от желудка практически ничего не осталось, продолжал таскаться на коммунистические митинги.

Павел усмехнулся и осторожно разжал пальцы. Стакан, слава богу, не треснул, а ведь мог. Сколько он их передавил уже за свою жизнь. К красномордой девице возле стойки подбежал молодой парнишка в бордовой форменной жилетке, с пакетом в руке. Девица заглянула в пакет и расцвела от счастья, принялась благодарить, деньги достала, замахала руками, видимо, показывая, что сдачи не надо.

Презервативы он ей, что ли, бегал в аптеку покупать?

Павел посмотрел на телефон и снова нажал на вызов. «Зайка моя, я твой хвостик…», запиликало рядом, Павел судорожно дернулся и стал озираться. Источник звука находился где-то здесь, совсем близко. Турок в жилетке полез в карман и достал серебристый телефон. «Рыбка моя…», – продолжал звучать игривый голос. Павел заревел и рванулся, опрокидывая стол.

Парнишка в ужасе отскочил от надвинувшегося на него огромного, заросшего щетиной, чудовищного человека. Тот схватил его за воротник расшитой золотым позументом рубахи, и принялся трясти, хрипло повторяя: «Где она, мать твою?! Где она?!»

Голова у парня моталась, как у автомобильной собачки на торпедо, он хватал ртом воздух и все никак не мог закричать, потому как огромные лапищи почти совсем перекрыли доступ кислорода в легкие.