Тегеран-82. Побег

Раис напоминал мне актера голливудского кино в роли какого-нибудь аристократа в летах – к примеру, Онассиса, второго мужа Джеки Кеннеди. Возможно, эту фантазию навеяло мне греческой фамилией раиса, но и сам он не был похож на остальных советских докторов, скорее – на знатного иностранца, какими я представляла их себе по фильмам. Лицо у раиса было смуглое, улыбка белоснежная, а сам он нетороплив и даже вальяжен. Сколько я его видела, он был спокойным, обходительным, всегда улыбался и никогда не повышал свой глубокий приятный голос.

Разговаривал раис крайне мало, но даже молча создавал вокруг себя атмосферу, находиться в которой было приятно и как-то спокойно. Появлялся наш раис, как Чеширский кот из «Алисы в стране чудес» – сначала его улыбка, а уж потом он сам. Моя мама говорила, что у нашего раиса руки пианиста – пальцы тонкие, длинные и чуткие, а сама ладонь – узкая и аристократическая. По специальности раис был нейрохирургом, но в нашем госпитале как врач не практиковал, исполняя только административные функции директора.

В неформальной обстановке я видела раиса крайне редко – пожалуй, только на таких вот коллективных праздниках и то лишь в первой их половине, с началом танцев он обычно уходил спать. Ни с кем из коллектива семья раиса особенно не сближалась, хотя «раиску» – жену раиса – все любили, она была добрая приятная женщина и до войны иногда ходила с другими бимарестанками на совместный шопинг. А вот раис оставался для меня загадкой. Я знала только, что он водит красивый, длинный и блестящий, американский «додж», а его «раиска» часто уезжает в Москву.

В общем, будь я Тапониным папой, я бы разволновалась, что моя жена строит глазки такому мужчине. Но он не обращал на эту парочку никакого внимания, спокойно веселясь в обществе доктора-кожи.

– А вот и она, гиена подозренья! – прокомментировал Грядкин вопрос Тапониной мамы. – Мариночка, чужой успех никто не любит!

– Ну что, слон раздумья! – поддел доктор-попа доктора-зуба. – Сознавайся, что сам сочинил это в холодной декабрьской ночи, согревшись толикой государственного спирта, и поехали дальше! Я требую продолжения банкета! То есть, концерта!

– Госспиртом, может, я и согреваюсь холодными декабрьскими ночами, и в том готов сознаться… – изрек дядя Аркадий, патетически заламывая руки.

 – Но сочинил не я, и уберите вашу эту – гиену подозренья, я ее боюсь!

Тапонина мама отвлеклась от своего кавалера и посмотрела на доктора-зуба еще более подозрительно.