Без нас, никто! 2 Чужая война

Что обещала у него получиться не в пример краше прежней. За работой пролетели последние остатки дня, как на дворе уже порядком стемнело. Закончив вырезать, Кощей поднялся с распиленного пополам бревна, что заменяло ему скамейку, старательно отряхнул с себя стружку.

– Красота! – повертел перед глазами только что самолично выструганную ложку. – Сейчас я тебя и опробую. – и вошёл в дом, плотно затворив за собой дверь. Зачерпнул ей из стоявшего на столе котелка уже давно остывшей каши, и засунув её себе в рот, начал причмокивая жевать.

 – Красота! -вновь повторил он, словно сейчас жевал не саму кашу, а свою новую любимую ложку. После чего за первой, отправил в рот ещё пару таких ложек. Запил всё это дело квасом, и только после этого раздевшись, задул почти догоравшую лучину, и улёгся на застеленную видавшими виды, звериными шкурами кровать.

В доме стояла полнейшая тишина. Вечно надоедливые сверчки, что постоянно трезвонили свои неугомонные трели, и те, будто зная, что хозяин дома сегодня устал, попрятавшись под половицы, не стали надоедать ему своим трескучим звучанием.

Но сон почему-то не шёл. Проворочавшись какое-то время, постоянно укладываясь с одного бока на другой, Кощей наконец не выдержал, и уселся на край кровати. Пытаясь понять причину своей бессонницы.

На всякий случай проверил охранные чары, что окутывали собой не меньше пяти вёрст вокруг его дома. Может всё дело в том, что это из-за них он не может уснуть?! Но нет, те молчали.

– Старею я, что ли!? – почесал свою ещё и не думающую лысеть голову.

Хоть он уже и давно потерял счёт годам, что прожил на этой земле. Помнил точно только одно, что он плюнул на это дело, когда их только ему перевалило за седьмую сотню. А сколько их минуло с тех самых пор, даже ему доподлинно не известно. Только он и сейчас нисколько не жаловался на своё здоровье. Время для него словно остановилось. Внешне он выглядел, как и тогда: на вид мужчина, которому не дашь больше пятидесяти лет отроду, всегда гладко выбрит и аккуратно подстрижен, почти без седины в своих каштановых волосах.

Морщины и те, не касались его лица. Нос прямой, чуть с горбинкой, сказался полученный им когда-то удар в лицо в его далёкую бытность воином, когда он ещё не открыл в себе божественной силы. А после так и оставил свой лик неизменным, как напоминание того, что и он всё-таки смертен.

Но несмотря на то, что никаких видимых причин для тревоги не намечалось, но что-то упорно не давало ему расслабиться, и лечь обратно в кровать.