Долина

Это, казалось поначалу, было совсем немелодично. Эля стояла неподвижно. Когда звук замолк, она сделала шаг вперед. Потом снова очередь звуков гитары, и снова шаг вперед. Она развела руки, и широкая лента алой молнией полыхнула между ними.

Резкий зигзагообразный звук гитары – и странные угловатые движения Эльвиры. Сначала ее движения напоминали даже не танец, а просто какое-то позирование в переливающихся отблесках костра. Арамис и Эльвира вспоминали. Вспоминали музыку, что когда-то сочинил Арамис, и они еще успели несколько раз отрепетировать этот танец лет пять назад.

Вспоминали руками, ногами, глазами, ушами, сердцем. Иногда Эльвира спотыкалась на неровностях, камушках каких-то, и тотчас же кто-нибудь из зрителей откидывал их в сторону. Один раз она даже упала, когда нога поехала на камушке, но быстро вскочила с улыбкой.

Но постепенно движения Эльвиры, поначалу медленные, становились все более быстрыми и плавными. Испанский огонь вспышками прорывался в ее движениях, а плавные вращения с лентой под переливы гитары как будто гипнотизировали зрителей.

Они поняли, что сейчас происходит еще одно чудо. Чудо возрождения женщины, у которой выздоравливает ребенок.

Она всегда была красива, прекрасно танцевала, была любима друзьями за доброту, да еще и жена самого Саныча – это же почти как княгиня! Но болезнь Ежика здорово подкосила ее. Нет, не сломала, но согнула. Три с лишним года, отданные борьбе с болезнью мальчика, оставили в ней главным образом материнские инстинкты, а еще воспитали невероятную волю, а вот ее женское начало как будто спряталось в какую-то душевную раковину.

Но сегодня…

Она поверила. Хотя Ежик сделал еще только два шага, а она уже поверила! Материнский инстинкт подсказал ей, что это начало настоящего выздоровления.

И тогда в ней немедленно начала просыпаться (или лучше сказать – начала разгибаться) ее женская натура, которая давно рвалась на волю, но не могла вырваться. Ей необходимо было как-то высказаться, выплеснуться, загореться, взорваться.

И танец стал первым проявлением этого освобождения. Танцуя рядом с костром, сама она казалась похожей на сверкающий разноцветный фейерверк, который дождался наконец своего короткого счастья.

Она танцевала для себя. Не для зрителей, даже не для Саныча, даже не для Ежика, а для себя! И все, что оставалось в мире для нее в тот миг, это колдовская музыка Арамиса да переменчивый свет костра.