Мегрэ сердится

Мегрэ наблюдал за Жан-Клодом, а молодой человек начинал внимательно рассматривать комиссара, как только тот отводил от него взгляд.

Жан-Клод, холодный, как мрамор стола, за которым они сидели, в свои девятнадцать или двадцать лет был столь же самоуверен, как и его отец. Такого, наверно, нелегко было смутить, а все-таки их всех что-то стесняло.

Никто не упоминал о Моните, погибшей на прошлой неделе. Быть может, избегали касаться этой темы в присутствии дворецкого?

– Видишь ли, Мегрэ, – сказал Малик, – вы все в лицее были слепы и даже не подозревали, что говорите, когда называли меня Сборщиком.

Если ты помнишь, нам, небогатым, не позволяли сближаться с сыновьями мелкопоместных дворян и богатых буржуа. Некоторые из нас страдали от этого. Другие, например ты, нисколько не огорчались. Меня презрительно называли Сборщиком, но в том-то и заключалась моя сила, что я был сыном своего отца… Ты даже не представляешь, что только не проходит через руки сборщика. Я узнал грязные стороны жизни самых респектабельных на вид семейств… Я познакомился с жульническими делишками тех, кто обогащался… Я увидел, как одни возносились, а другие опускались, даже стремительно падали на дно, и я старался понять всю эту механику. Социальную механику, если хочешь. Почему же это одни возносятся, а другие опускаются…

Он рассуждал с презрительным видом, сидя в своей роскошной столовой, где даже пейзаж за окнами как бы свидетельствовал о его успехе.

– И я стал подниматься вверх…

Само собой разумеется, блюда за ужином подавались самые изысканные, но комиссар не был охотником до всех этих деликатесов, до этих замысловатых закусок под соусами, неизменно украшенных кусочками трюфелей и раковыми шейками.

Дворецкий беспрестанно наклонялся, чтобы наполнить какой-нибудь из стоявших перед Мегрэ бокалов.

Небо с одной стороны окрасилось в зеленый, холодный зеленый цвет, а с другой стало красным и местами даже лиловым; и только редкие облака выделялись на нем наивной белизной. По Сене проплывали запоздавшие лодки, и рыба, выпрыгивая из воды, оставляла на ней медленно расходившиеся круги.

У Малика, по-видимому, был тонкий слух, не менее тонкий, чем у Мегрэ. По крайней мере, оба они услышали какой-то звук, но звук едва уловимый. Только вечерняя тишина позволила различить этот еле слышный шорох.

Вначале раздался какой-то скрип. Должно быть, у одного из окон второго этажа, как раз с той стороны, где лишь недавно, перед ужином слышались громкие голоса.