Три комнаты на Манхэттене

– «За-бас-товки-на-Севере-при-ни-ма-ют-у-гро-жа-ю-щий…»

– Ты не можешь читать побыстрей?

– «…гро-жа-ю-щий-ха-рак-тер-на-место-прибыл-ми-ни-стр-вну-вну…»

– Внутренних дел! – нетерпеливо выкрикнула она.

– «Вну-трен-них-дел-жан-жан…»

Моя усатая тетя глядела на меня, как толстый паук, вероятно, глядит на запутавшуюся в его паутине беспомощную мошку.

– …дармерия!

– «…дар-ме-рия-а-та-ко-ва-ла-ма-ма-ни-фес-тан-тов…» – Я поднял голову. – Что это значит?

– Что жандармы погнали лошадей на манифестантов… Читай дальше… Поймешь…

– «На-счи-ты-ва-ет-ся-двенадцать-убитых-и…»

– Сорок раненых! – досказала она со злобным торжеством.

Я по-прежнему сидел на полу по-турецки среди своих игрушек, газета лежала у меня на коленях, а за мной синело окно, усеянное дождевыми капельками – теми же звездами, и, по сравнению со мной, тетя в кресле возвышалась как монумент.

– Что я тебе предсказывала? Если б ты читал побыстрей, то узнал бы, что в Сент-Этьене они шли по улицам двенадцать часов подряд.

Я посмотрел на улицу. Представил себе ряды рабочих в картузах, в темных комбинезонах, безостановочно шагающих под нашими окнами, конных жандармов, бритвы…

– Но здесь же нет забастовок… – прошептал я.

– Потому что нет заводов, кроме сыроваренного… Но погоди, если это революция, они и сюда явятся!

Клянусь, я почуял здесь игру. Тетя, конечно, куда больше моего боялась революции, но ей нравилось меня пугать.

– Они всех убьют?

– Всех, кого смогут убить…

– И отца тоже?

– Его в первую очередь, он же торговец.

Тогда я решил отомстить:

– А вас, тетя, они убьют?

Я входил во вкус игры. Тоже становился злобным.

И уж не знаю, как придумал:

– Воткнут вам штык в живот!

Да, да, штык, вонзающийся в толстый, дряблый живот тети Валери, и все, что оттуда вывалится…

– Никакого уважения! – прорычала она, вырывая у меня газету.

Но я уже закусил удила. Тем хуже для нее!

– Вспорют и кишок напустят полную комнату…

– Сейчас же замолчи, грубиян!

– Потом напихают сена и кожу зашьют…

Я хохотал до слез, почти истерически. До икоты. Готов был придумать невесть что, говорить любые дерзости. И в то же время не осмеливался взглянуть на улицу.