Чужак среди дикарей

Алексим чиркнул кресалом по кремню, и яркий сноп искр на мгновение озарил безликие каменные своды: никого… только что-то тёмное будто пригрезилось в углу справа. Дрожащими руками иланец сжал огниво и медленно подошёл ближе. Ещё одна вспышка, и все надежды угасли – это была она, в задеревенелом плаще, безмолвная, холодная, неживая.

IV. РУБЕЖ

Первое время Алексим ревел, как безумный. Склонившись над телом возлюбленной, он проклинал и её соплеменников, и дикарей, а пуще всех «этого пернатого лжеца», посланца великого мага.

Затем ярость схлынула, оставив несчастного одиноким и опустошённым, но не смирившимся со своим горем.

– Нет, Ми, ты не могла меня оставить, не могла так умереть, – не переставал твердить он. – Ты жива, ты должна быть живой!

Двигаясь, словно с похмелья, мужчина вернулся за брошенной у входа поклажей и развёл костёр. Он высвободил Мию из её кокона и, трепетно прижав девушку к себе, закутался вместе с нею в плащ.

Виго и сам не знал, как долго он просидел в таком положении, убаюкивая подругу рассказами о их будущем благополучии.

Однако к тому моменту, когда огонь начал гаснуть, а на улице забрезжил рассвет, иланцу почудилось, будто и к шаманке возвращается жизнь: кожа её заметно потеплела и стала мягкой, но вот понять, дышит ли бедняжка, никак не удавалось. Нужно было выяснить, стучит ли её сердце.

Не сразу, но всё же Алексим смог разобрать несколько редких и очень тихих ударов. Вздох облегчения вырвался из его груди, он крепко обнял девушку и на радостях принялся её целовать.

Мия очнулась, но едва она смогла поднять руку, как тут же наградила своего спасителя пощёчиной. Мужчина же в ответ лишь от души рассмеялся.

– Котёнок, за что бы ты на меня ни сердилась, поверь, сейчас я самый счастливый человек на земле!

– Счастливый? Да ты самый подлый человек на земле! Обещал вести себя пристойно, а сам меня почти раздел, – она попыталась выскользнуть из его объятий, но передумав, просто отвернулась.

 – Верь тебе после этого!

– Ми, да я же тебя согревал! Когда я пришёл, ты лежала здесь холодная, словно ледяное изваяние, не двигалась и не дышала… Я так испугался! Я никогда и ничего в жизни не боялся, даже в детстве. Считал, мне недоступно это чувство, оказалось – это не так, совсем не так… Как же я корил себя, что оставил тебя на этой проклятой горе!

– На горе? Так мы не в Зарэй-вилим, не дома у Каре? – проговорила шаманка, рассеянно оглядевшись.