Михаил Строгов (сборник)

И действительно, усталость молодой девушки была так велика, что, убаюканная равномерной тряской телеги, она заснула как убитая.

Михаил с Николаем уложили ее как только могли покойнее и удобнее. Добрый парень совсем расчувствовался.

– Какая она красавица, – сказал он.

– Да, – отвечал Михаил Строгов.

– Ну, батюшка, ведь это того, уже очень храбро! А если так посмотреть на них, какие эти малютки хрупкие да слабые! А вы издалека идете?

– О да, издалека.

– Бедные! Небось тебе было больно, когда глаза-то жгли?

– Конечно, больно, очень больно, – отвечал Михаил.

– Ты не плакал?

– Плакал.

– Я бы тоже заплакал. Подумать только, что никогда не увидишь тех, кого любишь. Но зато они вас видят. Это, пожалуй, тоже утешение.

– Да, может быть! Скажи мне, приятель, – спросил его Михаил Строгов, – тебе никогда не приходилось встречаться со мной где-нибудь?

– С тобой, батюшка? Нет, никогда.

– Видишь ли, я спрашиваю оттого, что твой голос мне кажется знакомым?

– Посмотрите-ка! – воскликнул смеясь Николай.

 – Он знает мой голос! Быть может, ты спрашиваешь это нарочно, чтобы только узнать, откуда я еду? Что же, я скажу тебе. Я еду из Колывани.

– Из Колывани? – в свою очередь, воскликнул Михаил. – Ну, значит, я там тебя и видел. Ты был на телеграфной станции?

– Очень возможно, – отвечал Николай. – Я там жил и служил чиновником.

– И ты оставался на своем посту до последней минуты?

– Гм! В эту-то минуту мне и надо было там быть.

– Это было в тот день, когда двое иностранцев, англичанин и француз, поспорили с деньгами в руках, желая один опередить другого у аппарата, и англичанин телеграфировал первые стихи из Библии.

– Может быть, батюшка, все может быть, только я этого что-то не помню.

– Как ты этого не помнишь?

– Я никогда не вникаю в смысл телеграмм, которые мне приходится отправлять. Мой долг – забывать их как можно скорее.

Этот ответ вполне обрисовывал, что за человек был Николай Пигасов.

Кибитка между тем понемножку подвигалась вперед.

Михаилу Строгову желательно было бы ехать поскорее, но Николай и его лошадь, как видно, не привыкли торопиться. Лошадь три часа бежала, затем час отдыхала, и так продолжалось день и ночь. Во время остановок лошадь паслась, путешественники закусывали в обществе Серко. Телега была снабжена провизией, по крайней мере, человек на двадцать, и Николай радушно угощал ею своих новых знакомых. После целого дня отдыха силы понемногу стали возвращаться к Наде.