Дом на болотах

Вместо этого я хочу дать понять, как оно было на самом деле.

Я собиралась начать с приезда в деревню семьи Лафферти, потому что после этого все и изменилось, но решила, что сначала нужно рассказать о моей семье, потому что иначе как ты меня поймешь?

Всю жизнь я прожила здесь, на болоте, в доме, который мой отец построил для матери, но к тому времени остались только мы: моя собака Утрата (если коротко, то Утя, хотя миссис Фейрбразер звала ее Уткой и пинала, если она подходила к кухне), и садовник Роджерс, который жил тут всегда, вел непрекращающуюся войну с крысами, приходившими с болот.

Джейни говорила, что он уже был, когда приехала мать, как и толстая Фейрбразер, которая обращалась со мной так же сурово, как с собакой.

Четыре года назад, в мой день рожденья, отец подарил мне набор из трех записных книжек в кроваво-красных кожаных переплетах. Я в них ничего не писала, кроме всяких детских почеркушек, и еще начинала несколько детективных рассказов. Я с ума сходила по романам миссис Агаты Кристи.

Как бы изумилась та, молодая я, увидев себя нынешнюю. Автора и главную героиню собственной загадочной истории.

Я сперва расстроилась из-за книжек, потому что хотела, чтобы мне подарили «Убийство в доме викария», но отец сказал, что это неподходящее чтение. Совершенная бессмыслица, потому что я уже прочла «Убийство Роджера Экройда», «Тайну Голубого поезда» и «Загадочное происшествие в Стайлзе». Я брала их в библиотеке в Уэллсе, а от отца прятала.

Он считал, что хорошие книги – это Вальтер Скотт, или Троллоп, или тот, другой мужчина, который писал длинные романы с кучей героев и кучей морали. Он считал, что миссис Кристи или Дороти Сейерс – это «для женщин». Для того, кто зарабатывает на жизнь, печатая слова, он не очень-то любил настоящие истории. Но он сказал, что, раз я все время таскаю у него бумагу для своих почеркушек, мне нужны свои записные книжки, чтобы делать с ними, что пожелаю. Мне понравилось, как они смотрелись вместе, их темные корешки скрывали чистые страницы, ждавшие, чтобы я заполнила их чернилами.

Мне тогда исполнилось пятнадцать, и мое тело менялось, хотя я этого и не хотела. Пришли месячные, но об этом никто не знал. От них мерзко болел живот, простыни я стирала сама и никому-никому не говорила, даже Джейни, хотя она довольно быстро поняла. Если бы мать была с нами, я бы могла сказать ей. В день рожденья я часто грустила, когда думала о ней.