Дом на болотах

Она обо всем расскажет Тони; Мэлори снова захотелось заорать.

Она медленно задышала носом и протянула руку, чтобы дотронуться до Фрэнни, которая забилась глубже под сиденье. Ларри принялся лаять.

– Все хорошо, все хорошо. Подними его, Фрэнни.

– Он тяжелый, – ответила та, но сделала, как велели, и Мэлори чуть не заплакала от облегчения.

Веки у Фрэнни покраснели, из носа подтекало. Восемь лет, постоянно простужена. Мэлори улыбнулась дочери, но Фрэнни уставилась на нее с непроницаемым лицом.

Мэлори попыталась дать задний ход.

Передние колеса закрутились, но машина не двинулась. Перебравшись через рычаг передачи, Мэлори открыла пассажирскую дверь и почти вывалилась на землю. На дороге было тихо, никого, просто бешеное солнце горело над изгородью и наваливалось сверху огромное бледно-голубое небо. Крышка капота спереди оказалась сильно помята, словно в нее врезалось тяжелое животное. Но никого не было видно, ни следа. Убрав с лица выбившуюся прядь, Мэлори осмотрела переднее колесо, заглянула под машину. Она ведь точно что-то сбила – насмерть? Но что бы это ни было, оно исчезло. Что это вообще могло быть? Порывшись в памяти, Мэлори решила, что видела черное животное – не птицу, – слишком крупное для кошки и слишком темное для зайца.

– Что это такое?

Фрэнни как-то удалось выбраться наружу. Мэлори съехала по боку машины и привалилась к нему, чувствуя сквозь юбку уже твердую от приближающихся ночных заморозков землю.

– Не знаю, – сказала она.

Может быть, если притвориться, что ничего этого нет, оно исчезнет. Так несправедливо, все это несправедливо: ссора с Тони; его роман; жуткая машина, которую он ей купил; чертова собака, которую он подарил Фрэнни вместо братика, сестрички или друзей; молчание Фрэнни всю дорогу от Лондона. Холод. Пустота в голове. И хуже всего – то, что она привезла их не куда-нибудь, а именно сюда. Сюда, неподалеку от того места, где она выросла и где похоронены ее родители. Но в квартире полно вещей Тони.

Это его квартира, и она не может больше там оставаться. А в дом – в этот дом – можно уехать.

В хосписе пахло плесенью. Она хотела открыть окна, впустить свежий воздух, но был октябрь, и шел дождь. Конденсат стекал по стеклам, собирался лужицами на подоконниках. Она не хотела связываться с этим мертвым местом. Просто хотела со всем покончить. Неделю назад ей позвонили.

– Вы можете приехать, миссис Кэвендиш? Ваша мать вас спрашивает.