Жертва и хищник. Роман

Не было в нем ни заряда бунтарства, который превращает аутсайдера в лидера, ни харизмы. Мало того, не проглядывалось даже малейшего намека на притягательность. Зато было неодолимое желание. Решимость загнанного в капкан живого существа, готового на все, лишь бы освободиться.

Все его существо – мозг, сердце, почки, желудок – было настроено на то, чтобы порвать путы. Выкарабкаться! Выскользнуть! Убежать! Из трюма – наверх! На палубу! Любой ценой. Неважно, какими путями! Кто-кто, а уж он-то, Эдюля, центрифуге не дастся! Он, Эдюля, ее перехитрит.

Сбежит. Одурачит. Вывернется…

Кроме воспоминаний, его связывала с былой жизнью лишь семидесятивосьмилетняя маникюрша – мать. Она была его стыдом и болью. Извечным упреком и унизительным шрамом вины. Старая Адель висела на нем, как камень на утопленнике. Сковывала по рукам и ногам. Не давала жить как ему хотелось. Ей нужен был он и только он, ее Эдюля. Единственный и неповторимый. Сын! Надежда! Боль! Божество! Больше у нее никого на свете не было.

Чужих возле себя она не терпела. А он…

А он, Эдюля, готов был на любую цену, на любую жертву, лишь бы она освободила его от самой себя. Родственные связи были для Эдюли оковами. Моральные обязательства – карцером. Взять Адель к себе значило бы вновь стать рабом. Какая, к черту, разница, кому ты должен: матери, жене, детям или государству? А рабство Эдюля ненавидел. Бежал от него всю свою жизнь. Боялся. И старался о нем не вспоминать…

Первые его детские шаги были окрашены в безысходные тона.

Он появился на свет в угрюмом и обшарпанном доме, где когда-то на верхних этажах жили люди побогаче, а на нижних – прислуга. Ходила молва, что дом этот выглядел когда-то по-другому. Но в памяти Эдюли он уже остался похожим на трехэтажный барак. Облупившаяся штукатурка. Ржавые решетки. Вонь в подъезде. Подслеповатые лампочки. И ко всему прочему похожий на выгребную яму двор.

Там, где в далекие времена жил врач, при советской власти ютилось шесть семей.

Больше двух десятков взрослых и детей. Общая кухня, коридор с выбитыми стеклами. Рядом со стеклами в оконных фрамугах – картонки и фанера. И общая кухня, где граница между соседскими столиками и таганками охранялась строже, чем государственная. Нарушитель подвергался шумному и демонстративному наказанию.

По утрам перед отечным от извечной плесени сортиром выстраивалась нервная очередь. Зимой, когда дул ветер, она воспалялась, подобно незалеченной язве.