Дела адвоката Монзикова

– Владимир Николаевич! Дак ведь я – это…

– Ничего, ничего! Вот лучше послушайте, что у меня получилось ко Дню милиции, – и Кефиров встал у окна, поднял правую руку, а затем, вытянув по-ленински вперед, подбоченясь, начал громко и не спеша декларировать очередной шедевр.

Весна пришла и солнце начало светить,

Запели птички весело и громко,

И стало ясно, что на свете жить

Легко и радостно!

А осенью листва желтеет быстро,

И ветки оголяются всегда,

И лед бывает светится искристо,

И не видна уже нигде трава…

Монзиков пребывал в глубоком раздумье.

Он не помнил уже начала разговора и цели своего визита. Хотелось курить, курить и еще раз курить.

– А знаете что? Мы вот прямо сейчас, здесь, с Вами напишем прекрасные и добрые стихи, и посвятим их нашей дружбе! Вот, давайте… – Кефиров всунул в руку Монзикова слюнявый карандаш и полузаполненный чей-то протокол. – Пиши. Давай! – и он, быстро семеня из угла в угол, начал диктовать очередной милицейский шедевр.

У природы нет плохой погоды!

Всякая природа благодать!

Если только беды и невзгоды,

Не печалься, только не печалься

Если вдруг любовь ушла совсем,

Ты возьми котенка, да и сжалься

Надо все бросать, бросать, бросать!

Верь мне! Это – помогает всем!

– Получилось! Получилось! – Кефиров радостно бегал по кабинету. Он был на вершине счастья. Вдохновение, посетившее его, не уходило. Ему хотелось творить, творить, творить!

– Да, товарищ майор, я – это, вспомнил.

А ведь я теперь, почему-то, стал следователем… – и Монзиков нерешительно взглянул на Кефирова.

– Поздравляю, поздравляю Вас, Александр Васильевич! Это просто прекрасно, что…

– Но ведь я должен был бы быть опером?! – несколько нерешительно перебил Монзиков витавшего в облаках предстоящего литературного успеха Владимира Николаевича. – Старшим, – тихонечко добавил Монзиков.

– Все хорошо, все хорошо! Все очень-очень хорошо! – Кефиров вдруг начал выпроваживать Монзикова из кабинета, ссылаясь на то, что у него очень много работы.

Как только дверь за Монзиковым закрылась, РУВД содрогнулось от протяжного крика, исходившего из кабинета отдела кадров. Закрывшись на два оборота замка, Кефиров в экстазе и предвкушении литературной славы начал творить. До глубокой ночи на бумагу строчка за строчкой ложились прекрасные рифмы, наполненные искренностью и чистотой, пафосом и большой жизнеутверждающей силой.