Разгадай Москву. Десять исторических экскурсий по российской столице

Это новое христианское учение должно было, по мысли Льва Николаевича, объединить людей идеями любви и всепрощения. Он стал активно проповедовать непротивление злу насилием, считая единственно разумными средствами борьбы со злом его публичное обличение и пассивное неповиновение властям. Путь к грядущему обновлению человека и человечества он видел в индивидуальной духовной работе и нравственном усовершенствовании личности, что и стал осуществлять на собственном примере.

Неприемлемая для Толстого московская среда во многом способствовала пришедшему к нему озарению, что все, что он делал и писал до этого, во многом было бесполезным.

На творчестве это отразилось в первую очередь. Он стал писать «что нужно», а не что хочется. «Хочется писать другое, но чувствую, что должен работать над этим… Если кончу, то в награду займусь тем, что начато и хочется». «Что нужно» – это статьи и трактаты философско-религиозного содержания. «В награду» – роман «Воскресение» и повести.

Как подсчитали биографы Толстого, в Хамовниках он создал около шестидесяти произведений из сотни написанных в Москве. Среди них – «О переписи в Москве» (1882), «В чем моя вера» (1883–1884), «Так что же нам делать?» (1884–1886), «Сказка об Иване-дураке» (1886), «Записки сумасшедшего» (1884), «Смерть Ивана Ильича» (1884–1886), «Власть тьмы» (1886), «О жизни» (1886–1887), «Плоды просвещения» (1889), «Крейцерова соната» (1889), «Воскресение» (1889–1899) и другие.

Работал он истово, не жалея ни себя, ни других – тех, кому предстояло неоднократно переписывать его сочинения. «Я не понимаю, как можно писать и не переделывать все множество раз», – говорил он. Писал Толстой обычно на дешевой бумаге размером в одну четвертую листа, крупным «веревочным» почерком. За день набиралось до двадцати страниц. Если бумага кончалась, то он продолжал строчить на том, что имелось под рукой, – на счетах, на письмах и т. п. Часто за работой разговаривал сам с собою.

Как и в Ясной Поляне, сидел он на низком стуле, ножки которого были укорочены – чтобы ему было лучше видно, так как Лев Николаевич, будучи близоруким, очков не носил. Судя по всему, писать, сидя на таком стуле, было не очень удобно, ведь роста Толстой был высокого. Иногда после долгих часов сидения за столом он вставал и подходил к пюпитру, ставя его к окну, продолжал писать на нем. Любил писать при одной свече.