Через тернии к звёздам

То она спала на кухне на табуретках, выставив их в ряд, то на диване, укрывшись какой-нибудь курткой.

Из-за детской психологической травмы мама всегда боялась воды и замкнутого пространства.

Когда я в детстве задавала маме вопросы, она почти никогда не давала ответ сама, всегда отсылала к папе, даже если вопрос был очень интимным и чисто женским. Главным доводом для нее было то, что папа все знает и объяснит лучше, чем любая женщина.

Я не знаю, сама ли мама так решила или кто-то другой ей это подсказал, но она всегда относилась к себе так, будто она на порядок хуже всех остальных членов нашей семьи.

Она все время брала на себя самую грязную работу по дому, а потом злилась на папу, называла его «интеллигентом» и «чистоплюем».

В моих воспоминаниях мама почти все время была чем-то недовольна. Каждое утро в нашем доме начиналось с того, что мама с раздражением в голосе перечисляла, что она уже успела переделать по хозяйству, пока все остальные спали. А мне всегда хотелось, чтобы она просто сказала: «Доброе утро!»

Мама все свое время заполняла какой-то деятельностью, постоянно чем-то была занята, куда-то спешила и все время раздражалась из-за того, что ей никто не помогает.

В книге Клода Штайнера «Сценарии жизни людей» есть такой сценарий «Матушка Хаббард, или Женщина на службе семьи»[3 - См. Клод Штайнер. Сценарии жизни людей. — СПб.: Питер, 2018 — 416 с.]. Думаю, этот сценарий очень емко описывает установки, с которыми жила моя мама.

Когда мне было лет тринадцать, мама начала использовать манипуляции в виде угроз, чтобы заставить нас, детей, помогать по дому.

Если она была чем-то недовольна и пыталась заставить что-то сделать, она говорила, что мы ее ни во что не ставим, что она пойдет и повесится. Во мне все сжималось, я сидела и думала: «Она этого не сделает, конечно, не сделает, не сможет», а потом задавала себе вопрос: «А вдруг и правда повесится?»

Такие манипуляции, конечно, заставят ребенка быть послушным и покладистым, но в то же время внутри него сформируется такой устойчивый психологический механизм, как чувство вины, который изрядно усложнит ему дальнейшую жизнь.

Через некоторое время я сама начала размышлять: «Может, мне с собой что-нибудь сделать? Можно, например, спрыгнуть со второго этажа». Нет. Я не думала о смерти. Я хотела себя покалечить. Я думала, что, если я что-то с собой сделаю, взрослые, наконец, задумаются, что я есть и что я заслуживаю внимания.