Цицерон. Поцелуй Фортуны

Изящные греческие вазы на столах и на полу, картины на мифологические сюжеты – всё это свидетельствовало о достатке хозяина и его хорошем вкусе.

Занятия с юными учениками Красс проводил в просторной библиотеке, украшенной барельефами сцен из гомеровских поэм. На стене напротив входа он распорядился в своё время изобразить мозаичную «карту мира» – с Римом в центре Ойкумены, обитаемой земли. Красс мог подолгу созерцать её, размышляя о величии римского государства.

Он приходил на занятия в свободное от публичных выступлений время, устраивался удобно в кресле и начинал говорить о том, что считал полезным.

В этот момент перед ним мог находиться кто угодно – ученики с родителями и без них, друзья, знакомые или случайные клиенты. Отрешённый от всего бытового, учитель вёл свой урок, восхищая слушателей, как гениальный актёр – зрителей на спектакле. Его речь лилась непринуждённо, словно вода из перевёрнутого кувшина. Виртуозно играя с интонацией и смыслом слов, Красс умел донести до аудитории главное. Марк слушал оратора, как заворожённый, погружаясь в мечту о собственной карьере адвоката.

Посещение занятий, проводимых Луцием Крассом, окончательно утвердило юного Цицерона в намерении стать судебным оратором. Но таким знаменитым, как учитель! Чтобы блистать, как он, «не только силой, но и изящной словесностью», обладать индивидуальной образностью мышления, душевным спокойствием и прекрасной дикцией, в речах в зависимости от ситуации быть то сдержанным, то язвительно-насмешливым, то печальным, то утончённым и немного легкомысленным, а в итоге – неожиданно безжалостным к оппоненту.

Однажды Марк присутствовал на судебном заседании, где наставник выступал в роли обвинителя. Его оппонентом был Домиций, известный адвокат, который из желания уязвить Красса рассказал суду о вопиющем, по его мнению, случае, когда тот «оплакивал гибель любимой рыбки из бассейна, как близкого человека, и велел похоронить по обряду».

– Мой друг и коллега Домиций прав, – начал Красс, расплываясь в широкой улыбке, – я в самом деле плакал. Каюсь! Но только потому, что не обладаю стойкостью, какой обладает мой друг Домиций: ведь он не проронил ни слезинки, похоронив трёх своих жён, умерших поочерёдно.

Шумное одобрение присутствовавшего на суде народа, громкий смех, злые выкрики в адрес Домиция и аплодисменты Крассу приостановили на время судебное разбирательство.