Велики Великие. Юбилейные хроники в новом прочтении

Он мечтал о том времени, когда тот же мужик не книжную макулатуру (как ныне) – «Белинского и Гоголя с базара понесет». И знал он вот это: «Средь мира дольного, для сердца вольного» есть две дороги:

Одна просторная,

Дорога – торная

Страстей раба.

По ней громадная,

К соблазну жадная

Идет толпа.

За блага бренные

Там души пленные

Полны греха.

Вторая дорога:

Дорога тесная,

Дорога честная.

Вот по ней, если любвеобилен и силен душой, и иди.

Иди к униженным,

Иди к обиженным —

Там нужен ты.

    («Кому на Руси жить хорошо»)

Но если хорошенько поразмыслить, то эти некрасовские проповеди – не что иное, как проповеди Христовы. Как-то даже странно: сподвижник Белинского, Добролюбова, Чернышевского и…

– Странно? Да нет, если вспомнить, что Некрасов говорил о том же Чернышевском:

Его послал Бог гнева и печали

Рабам земли напомнить о Христе[53 - В изданиях советского периода слово «рабы» заменяли на слово «цари».].

    («Пророк»)

Разумеется, когда эти строки писались, о Николае Гавриловиче Чернышевском говорилось нечто другое. «Его еще покамест не распяли, но час придет, он будет на Кресте» («Пророк»). Как и Некрасов.

Удивительный поворот в некрасовской теме? – Не удивительный, а, к сожалению, мало кого из исследователей привлекающий. Беда многих, вышедших из «шинели» кондового материализма, заключается в том, что для них «только то и действительно, что для тела чувствительно».

Вот мы немного выше затрагивали понятия «народ» и «толпа». По-моему глубокому убеждению «толпа» есть нечто для «тела чувствительное». «Народ» – что-то сакрально-духовное. К теме «Некрасов и народ» – имеет это прямое отношение.

В детстве меня поражало то, что, принявшись петь «Коробочку» (в распространенном песенном варианте в нее входят 7–8 четверостиший), наши полуграмотные мужики исполняли ее, не прерываясь, не повторяясь, более полутора часов. Да и сам я, не будучи вундеркиндом, знал, например, назубок еще до школы «Генерала Топтыгина».

Я не жил и не родился в местах, исхоженных Некрасовым, но в местечковой любви жителей моего хутора Лопатино, что в Мордовии, к Николаю Алексеевичу не заподозришь. Но, право, они его знали и любили не меньше, чем костромские крестьяне. В хуторе также распевал народ знаменитые «Коробейники». Причем, уверяю, это вовсе не было плодом советской пропаганды Некрасова. Это все от души.