Когда была война

Вернувшись с построения, Андрей вытащил из вещмешка котёнка, которого уже окрестил Филимоном – в честь своего погибшего друга Гришки Филимонова – и заглянул в его ясные жёлтые глазки.

– Ну, как ты тут? А мы в бой идём, так что тебя придётся спрятать. Вернусь – заберу тебя. Домой вместе поедем, будешь у нас с Улей жить.

Филимон мякнул, будто соглашаясь, и заёрзал в его руках. Андрей быстро построил из кирпичей подобие домика, накрыл сверху обгоревшей по краям доской, что раньше, по всей видимости, была частью пола, и посадил туда своего нового питомца.

Филимон задрал голову и запрядал ушками, потом встал на задние лапы и попытался вылезти.

Андрей мягко опустил его обратно.

– Слушай боевую задачу, боец! – строго приказал он и поскрёб его между ушек. – Сидеть тихо, не высовываться, не подавать никаких признаков жизни! С противником в бой не вступать! Ждать моего возвращения!

Филимон послушно уселся и принялся деловито умываться. Андрей ссыпал в угол домика заранее раскрошенный хлеб, поставил миску с водой, которую в нахалку спёр на полевой кухне прямо из-под носа у повара, и вскочил на ноги.

Котёнок стал важен для него, нашёл своё место в его суровой солдатской душе, и он хотел во что бы то ни стало сберечь животинку.

Немцы, увидев их, тут же принялись яростно огрызаться огнём из пулемётов. Рвались снаряды, свистели пули. Пот нещадно заливал глаза, и Андрей до боли тёр веки перемазанной в грязи рукой, пока очередной взрыв не откинул его назад. Он скатился в воронку, загребая ладонями рыхлую землю, со стоном перевернулся на спину и несколько секунд лежал без движения.

Над головой плыл чёрный дым, а сквозь него пробивались тонкие солнечные лучи и падали на лицо.

Андрей попытался приподняться, но острая жгучая боль впилась в плечо безжалостным зубастым зверем, и он закричал. Словно сквозь пелену тумана ворвались звуки: снова засвистели пули, забабахали взрывы, затрещали автоматы. Кто-то истошно вопил совсем рядом, а потом крик резко оборвался.

Андрей выкарабкался из воронки. Холмистое, кое-где поросшее редкой травой поле было усеяно телами, среди которых ползали на брюхах две молодые девчонки: новенькая медсестра Любка и Алёнка. Любка была босой. Она с трудом волокла за собой раненого солдата, обхватив его руками за грудь, и что-то безостановочно приговаривала сквозь крепко стиснутые зубы.

Алёнка перевернула на спину очередного бойца. Вместо лица у него было кровавое месиво.