Степан Бандера в поисках Богдана Великого

Иван IV Ужасный

заботливо поправил жесткую подушку под головой у очередного невинно казнимого, мучавшегося на огромной, медленно раскалявшейся сковородке, и с удовольствием подумал, что эти круглые жаровни, специально придуманные им для любимых неспешных казней, надо делать побольше. Вон, окольничий не вмещается, пришлось ему ноги перебивать, чтобы положить на сковороду как положено в необъявленном приговоре.

Самовластный сегодня отделал довольно безвинных людей, из тех, кого он лично ненавидел, потому что они были умнее и честнее его.

Теперь можно ложиться спать. Эй, холопы, вечернее питье мне.

Опричная сволочь уже несла своему доброму государю кубок еще теплой, почему-то дымящейся крови, только что нацеженной у казнимого. Царство самодержавного упыря, по своему образу и подобию клепавшего нескончаемых упырят и упыренков, кормившихся только людскими страданиями, отлажено функционировало в этой ужасной середине XVI века, мерно и бессмысленно стучало и тикало, как высокие позолоченные куранты, которые еще не знали, что внутри у них все перетерлось и проржавело, и они вот-вот рухнут от огромного количества налипшей на них человеческой крови.

Ну вот, теперь хорошо. Теперь спать. Ужасный отбросил опустивший кубок, привычно пойманный постоянно-временным холуем, и вдруг вздрогнул. Сегодня он совсем не куражился над верой, и это было нехорошо. Иван потянулся за Святым Письмом, попробовал его взять липкими от крови пальцами, не удержал и уронил на александровский пол. Первая книга глухо ударилась о слободские половицы и сама открылась на какой-то не раз читанной прежним владельцем странице.

Ужасный с непонятно откуда появившейся натугой поднял Письмо, и его постоянно опухшие от злобы и жадности глаза сами наткнулись на четкие строки: “Сказано – не убивай, кто же убьет, подлежит страшному суду”.

Иван побледнел. Он давно уже был мистиком и поэтому подумал, что эти слова говорят о конце не только его и его династии, но и о страшной, неотвратимой и по его вине приближающейся Смуте.

Впрочем, Смута его не интересовала. Вурдалаков волнует только то, что касается их личной свободы, которую они привычно объявляют всеобщим и универсальным авторитетом. Ужасный попытался об этом подумать, но у него как всегда ничего не вышло. Тот, кто убивает, думать не может. На всякий случай Иван решил подняться и отделать еще троих невиновных, чтобы количество убитых в этот день совпало с числом его бесконечных самодержавных титулов. Мысль была хороша.