И в шутку, и всерьез (былое и думы)

Хозяин брюк начинает что-то причитать, а вор ему в ответ: «Конечно украдут, а ты, как я, пристегивай вещь булавкой».

В войну была карточная система. Но отоварить карточку было проблемой. Например, за хлебом на завтра занимали очередь с вечера. Твой номер записывали у тебя на ладони чернильным карандашом. Каждые несколько часов проводилась переписка. Когда же открывался магазин, очередь превращалась в толпу, кто был у дверей, мог оказаться с переломанными ребрами. Я был свидетелем того, как к двери магазина шли по головам! Мясные карточки отоваривались всяким суррогатом, например, яичным порошком, который в изобилии поступал к нам из Америки.

Насколько я помню, из Америки присылали и другие продукты. Если бы не американская помощь, все бы подохли с голоду.

Тем не менее, многие жители частных домов заводили коров и другую скотину и жили припеваючи. На продуктовом рынке было изобилие молочной и мясной продукции по бешеным ценам. Буханка черного хлеба стоила 200 рублей, а аттестат офицера – нашего папы, составлял 700-800 рублей.

Отменили карточки в 1947 году, когда я был уже студентом. Помню первый день отмены, захожу утром в магазин – съестного товару в изобилии, очень дешево, но денег нет – дефолт. Через какое-то время люди получили зарплаты и изобилие начало спадать до обычного минимума, а далее – пустые полки. Деревни всю войну голодали, в колхозе не платили за трудодни. С кормом для скота были проблемы, все выкосы были под запретом.

Советская власть была никудышной.

В 1946 году мой отец демобилизовался, ему выделили ссуду на строительство дома. В 1948 году дом был построен: четыре комнаты; из них три спальни и большая зала. Отец нашел непыльную работенку, и у нас началась сказочная жизнь, было сытно. Я ел очень много сахара (что делаю и до сих пор), вытянулся вверх и представлял собой жалкую худобу – в книге есть такая фотография.

У нас дома функционировал настоящий клуб, собирались друзья и подруги.

Играли в шахматы, в карты, рассказывали анекдоты и прочее. Мама ставила на стол большой самовар, иногда пекла пирог и приглашала всех к столу.

Впоследствии мой шурин Давид Белкин (окончил истфак ГГУ) организовывал нечто подобное семинару. Он был «Пушкинист», много читал и умел рассказать. Потом начали выступать и другие. Это был литературный семинар.