Конец лета

 – Вера покачала головой. – Мы с Маттиасом вернулись ровно в половине десятого, как обещали, так что в любом случае это было уже после половины десятого.

– Вот как.

Все это Монсон и так знал. Первый патруль, который прибыл в Баккагорден в десять пятнадцать вечера, провел почти образцовый допрос Эббе Нильсона и детей. Но если Монсон хотел получить то, ради чего приехал, форсировать разговор не стоило.

– Когда вы ехали домой, вы с братом… – Монсон помялся, раздумывая, как продолжить. – Вы никого не встретили?

– Какую-нибудь машину?

– Машину, велосипед, мопед.

Может, кто-то гулял с собакой?

Вера как будто задумалась.

– Мы видели пару машин. Одна – синий «сааб» Линдгрена, это точно. – Она наморщила лоб. – Вторая – вроде бы красная. Не помню, я… Ну, вы понимаете… – И она снова криво улыбнулась и показала рукой, как держалась за плечо брата.

Монсон ответил на ее улыбку.

– Больше ничего не помнишь?

– Нет. – Вера испытующе смотрела на него. Будто пыталась понять, куда ведут эти вопросы.

 – Почему вы об этом спрашиваете?

Монсон уже почти собрался ответить, когда заметил Эббе Нильсона – тот спустился с крыльца и быстро шел к нему. Слышал ли Эббе их разговор?

– Вера, вы с Маттиасом не поможете накрыть к ужину?

Девочка кивнула; в последний раз встревоженно глянув на Монсона, она убежала к брату.

Монсон пожал руку Эббе, ожидая, что тот пригласит его в дом. Но Нильсон просто стоял перед ним. Он выглядел еще хуже, чем в ночь, когда пропал Билли.

Глаза в красных окружьях ввалились. Лицо одновременно бледное и загорелое. Клетчатая рубашка висит на опущенных плечах, штаны испачканы землей, словно он только что молился на коленях, просил господа о помощи. Монсон знал, что Нильсоны, как многие в округе, по воскресеньям ходят в церковь. Самому ему удалось привести туда Малин и мальчиков один-единственный раз, когда он пытался вписаться в сельскую общину. Потом все сошло на нет. Малин, с которой обычно бывало легко договориться, привыкла чтить день отдыха в халате и с большой чашкой чая – так она мужу и сказала. Вот почему его семья посещала церковь только на Рождество и Пасху. Но Монсона это не особенно заботило – он не был религиозным. Человеческие деяния занимали его куда больше, чем неисповедимые пути господни.

Однако Монсон мог без труда представить себе, как Эббе Нильсон опускается на колени, складывает руки, обращает взгляд к небесам и просит за своего маленького мальчика.