Очень хочется жить

Нас он встретил с безразличием обреченного на гибель человека: взглянул – и не заметил. Я удивился его неприметности: есть лица «без особых примет», они проходят перед взглядом, не зацепившись в памяти ни одной чертой, правильные, обычные и скучные – и от этого плоские и гладкие, как доска. Только одна была у Смышляева примета: словно ткнул его кто-то в подбородок хорошо отточенным карандашом и оставил вороночку с синеватым донышком. Эта вороночка и бросилась в глаза.

– Как дела? – спросил я Смышляева.

Он перегрыз травинку.

– Дела как сажа бела. На волоске висим. Пойдите взгляните. – Он недовольно, кисло поморщился. – Хотя лишнее хождение – лишнее внимание противника… Идемте.

Прокофий Чертыханов шел впереди меня, задевая рукой за свой оттопыренный карман. Прыгнул в стрелковую ячейку к долговязому и носатому бойцу Чернову.

– А, сам Чертыханов пожаловал! – смеясь, приветствовал Чернов ефрейтора. – Живой! Нос-то от вражьего огня, что ль, лопнул?.

. От накала?

– Ты поменьше разговаривай! – прикрикнул на него Чертыханов. – Вот новый командир роты пришел проверить твою боевую готовность, а ты зубы скалишь…

Чернов, взглянув на меня, вытянулся, стоя на коленях, руки по швам:

– Красноармеец Чернов, мастер на все руки – и стрелок, и пулеметчик, и бронебойщик!

– Больно мелкую ячейку вырыл, не умещаешься, – сказал я, смеясь.

Чернов тут же отчеканил:

– Для моего роста нужно экскаватором ячейку рыть.

Просил – не дают: говорят, экскаваторы уставом не предусмотрены. Можете быть покойны, товарищ лейтенант, я и в такой ячейке устою…

Чертыханов подвел меня к пулеметной точке.

– Это Ворожейкин и Суздальцев. Пулеметчики хоть куда! – Прокофий прибавил вполголоса: – Суздальцев-то стишки пишет. Читал мне. Слеза прошибает. Про любовь… А вчера после боя такой стишок сочинил:

Господи, спаси Страну Советов,

Сохрани ее от высших рас,

Потому что все твои заветы

Нарушали немцы чаще нас…

Вот до чего дошел – у бога помощи стал просить! Ну, думаю, устал парень… Подбодрил, конечно.

«На бога, – говорю, – надейся, а сам крепче держись за «максима»!..»

От пулемета отступил белокурый, голубоглазый, с мягким, приятным очертанием рта юноша, похожий на Есенина. Смущенно кивнул Прокофию. На лице Ворожейкина как будто навсегда осело мальчишески-плаксивое выражение; он трижды шмыгнул носом, косясь на лесок.