Былое и думы. Эмиграция

Он был доволен свободой без излишеств, главное – без крови и войны, и считал Ламартина великим человеком, чем-то вроде Перикла.

– И Сафо, – добавил я, не вступая, впрочем, в спор и благодарный за то, что он не говорил ни слова о религии. Так, болтая, доехали мы до Авиньона, часов в одиннадцать вечера.

– Позвольте мне, – сказал я аббату, наливая ему за ужином вино, – предложить довольно редкий тост: За республику et pour les hommes de l’Eglise qui sont rеpublicains![29 - И за духовных лиц-республиканцев! (франц.

).]

Аббат встал и заключил несколько цицероновских фраз словами: «A la Rеpublique future en Russie!»[30 - «За будущую республику в России!» (франц.).]

«A la Rеpublique universelle!»[31 - «За всемирную республику!» (франц.).] – закричал кондуктор дилижанса и человека три, сидевших за столом. Мы чокнулись.

Католический поп, два-три сидельца, кондуктор и русские – как же не всеобщая республика?

А ведь весело было!

– Куда вы? – спросил я аббата, усаживаясь снова в дилижанс и попросив его пастырского благословения на курение сигары.

– В Париж, – отвечал он, – я избран в Национальное собрание; я буду очень рад видеть вас у себя – вот мой адрес.

Это был аббат Сибур, doyen[32 - Настоятель (франц.).] чего-то, брат парижского архиерея.

…Через две недели наступало 15 мая, этот грозный ритурнель, за которым шли страшные Июньские дни. Тут все принадлежит не моей биографии – а биографии рода человеческого…

Об этих днях я много писал.

Я мог бы тут кончить, как старый капитан в старой песне:

Те souviens-tu?… mais ici se m’arr?te,

Ici finit tout noble souvenir[33 - Помнишь ли? Однако – умолкаю.

На этом кончаются возвышенные воспоминания (франц.).].

Но с этих-то проклятых дней и начинается последняя часть моей жизни.

Западные арабески

Тетрадь первая

I. Сон

Помните ли, друзья, как хорош был тот зимний день, солнечный, ясный, когда шесть-семь троек провожали нас до Черной Грязи, когда мы там в последний раз сдвинули стаканы и, рыдая, расстались?

…Был уже вечер, возок заскрипел по снегу, вы смотрели печально вслед и не догадывались, что это были похороны и вечная разлука.

Все были налицо, одного только недоставало – ближайшего из близких, он один был далек и как будто своим отсутствием омыл руки в моем отъезде.

Это было 21 января 1847 года.

С тех пор прошли семь лет[34 - Писано в конце 1853 года. – Примеч. А. И. Герцена.], и какие семь лет! В их числе 1848 и 1852.