Государыня

 – Князь Ряполовский совсем утвердился в мысли, что перед ним беглый сынок князя Василия Ромодановского, и уже твердо и бодро произнес: – А с батюшкой твоим мы хмельное пивали. – Ряполовский похлопал Илью по плечу. – И друзья мы к тому же с князем свет Василием, тезкой моим.

Илья резко повернулся к Ряполовскому, снял мерлушковую шапку и поклонился.

– Да уж откроюсь, коль так, князь-батюшка Василий, – произнес он. – Батюшка вынудил меня в бега уйти. А всего-то не покорился я его волюшке.

Так ведь и сам он в молодые годы ослушался отца.

В голосе Ильи прозвучали обида и боль.

– Ну так поведай, с чего началось? Я-то с пятое на десятое слышал о тебе.

– Уж и не знаю, как сказать. Батюшку моего я не осуждаю. Скорей всего, он и прав, что пытался предостеречь от неразумного шага. Вся вина на мне за то, что в бегах, – начал Илья и рассказал Ряполовскому все без утайки, а под конец добавил: – Теперь знаю, что в твоей власти отдать меня на суд родимому. Однако Христом Богом прошу тебя, князь-батюшка Василий, о милости не ради живота своего, а ради службы будущей великой княгине.

Сочти за благо, что не видел меня, дай мне только уехать. – И Илья низко поклонился.

Расстались два князя мирно, старший лишь предупредил:

– Так ты уж иди в сем облике до Вильно и на глаза ни матушке-княжне не показывайся, ни тем паче Скуратовым или Сабуровым. Захомутают тебя, как жеребеночка.

– Спасибо за вразумление. А до батюшки о моей вольности пока не доводите, – попросил Илья.

– Укрою тебя. Слова я никому не давал хомутать. Токмо прав батюшка твой. И я бы воли тебе не дал. Да ты как пить дать еще споткнешься на тернистой дорожке. Тогда уж не миновать тебе великой опалы. Так-то.

– Остерегусь, князь-батюшка, – заверил Илья.

На том два князя и разошлись.

Той же ночью в палатах полоцкого наместника, греясь возле своей ласковой и жадной до любви незабвенной боярыни Марии, князь Василий поделился тем, что случилось с ним на дворе съезжей избы.

Выслушав мужа, Мария поведала ему о болезненной страсти княжны Елены и, попросив его хранить все в тайне, открылась:

– Сохнет она по нему и во снах его имя твердит. Улыбается блаженно и, словно мы с тобой, упивается нежностью. Господи, какой грех вершит, не ведая того, – частила Мария, отдыхая на груди супруга.

– Все вы грешны извечно, – ответил князь. – Да ты уж не добавляй ей маеты.