В пасти дракона

Их по нескольку раз читали и перечитывали, и все они, как святыня, сохранялись, одни у Варвары Алексеевны, другие у старика Кочерова.

– Пойди, в самом деле, Ленушка, к гостю-то! – сказала Дарья Петровна. – А я к Варе пройду, очень любопытно знать мне, что Мишенька пишет.

Личико Лены покрылось густым румянцем. Несколько мгновений она колебалась, потом, гордо поведя своей хорошенькой головкой, быстро пошла в гостиную.

Там при входе её почтительно поднялся молодой красивый человек в богатом маньчжурском костюме.

Это был Вань-Цзы – китайский поклонник Лены, как назвала его Варвара Алексеевна.

На китайца он походил, однако, очень мало. Кожа Вань-Цзы была почти белая, глазные впадины едва скошены. Только чёрные жёсткие волосы да длинная коса указывали на его китайское происхождение. Вань-Цзы даже и в Европе сошёл бы за красивого молодого человека. Черты лица его были очень приятны благодаря общей своей правильности. При этом он держался с европейским изяществом, и ничего китайского ни в его манерах, ни в его обращении не было.

Он казался вполне европейцем.

Да и немудрено. Отец Вань-Цзы был довольно видным чиновником одного из европейских посольств Китая. Вань-Цзы родился и вырос в Европе на руках англичанина-гувернёра и вернулся в Китай почти юношей. Вскоре после его возвращения в родную страну отец его умер, оставив ему крупное состояние. Молодой человек, готовившийся тогда к экзамену на получение учёной степени, что необходимо в Китае каждому, кто желает составить себе общественное положение, бросил учение Конфуция и с молодым пылом принялся за европейские науки, с началами которых он познакомился ещё в Европе.

Истины китайского мыслителя мало интересовали его. У него был ум, склонный к положительным наукам. Молодость же везде и всюду честна. Юному китайцу хотелось, чтобы его народ просветился на европейский лад и стал бы снова в числе народов с живой, а не мёртвой культурой.

Вместе с тем Вань-Цзы не был и отщепенцем среди своих.

Он охотно бывал в домах китайцев, пресерьёзно рассуждал с ними о гневе и милости Дракона, но никогда не позволял себе не только осмеивать, но даже оспаривать их суеверные мнения. Очень может быть, только это и спасло его, когда знаменитый китайский реформатор Кан-Ю-Вей, ближайший друг слабовольного императора Куанг-Сю, задумал слишком круто перевернуть на другой лад весь строй китайской жизни.