В пасти дракона

Зинченко тем временем уже собирался забраться внутрь через узкое отверстие, заменившее сразу и окно, и дверь. Его остановил оклик товарища:

– Постой! Что тебе спину-то гнуть, давай окликнем; ежели с добром, сам должон выйти, а нет – голос подать, – и Васюхнов окликнул, но по-своему; он просто-напросто со всего размаха ударил по крыше кумирни нагайкой, да так, что вся постройка ходуном заходила. – Добром сам выходи, ежели кто тут есть, – орал он, – ежели с добром, так ничегошеньки тебе за это вовек не будет…

На оклик казака никакого ответа не поступало.

Тогда высокий Зинченко, согнувшись действительно в три погибели, заглянул через отверстие внутрь кумирни.

– А и в самом деле длиннокосый здесь! – сообщил он товарищу. – Притулился, стервец, и сидит, будто не его дело совсем…

– Спужался, може!

– Може! Дрожить…

– Так ты ласкою к нему… Душа-то у них, что пар, – заячья! – посоветовал Васюхнов.

Зинченко последовал совету товарища и, придав своему голосу возможную мягкость, стал манить «длиннокосого», как взрослые подманивают к себе детей:

– Подь сюды, милёночек, подь! Не бойся, мы тебя не тронем!

«Милёночек» сидел по-прежнему не шевелясь.

– Васюхнов! Подхлестни-ка ещё разочек по фанзочке! – распорядился Зинченко. – Подхлестни, малый, авось китайская душа от этого в ободрение придёт…

Васюхнов не замедлил приступить к ободрению китайской души. Удары нагайки так и посыпались на убогую крышу кумирни.

Это подействовало. У дверной щели кто-то зашевелился, показалась голова, и затем перед казаками появилась согнувшаяся и съёжившаяся фигура.

– Э-эй, какой же он мозглявый, внимания не стоющий! – воскликнул Зинченко, разглядывая во все глаза униженно кланявшегося ему китайца.

Китаец, стоявший теперь перед казаками, как все его соотечественники казался очень старообразным. Старили его желтизна дряблой кожи на лице, маленькие глубоко впавшие раскосые глаза, низко вдавшаяся в плечи голова и согбенный стан.

Как и все китайцы, он был брюнет. Его опускавшаяся ниже пояса коса, заплетённая в три пряди, была черна как смоль. Одет он был в длинную рубаху из грубой синей и голубой материи и таких же цветов шаровары. На рубаху была накинута голубая кофта-безрукавка с перекидными петлями из жёлтых лент на груди. Такого же цвета ленты были в виде особого украшения вплетены и в косу китайца.