Славёна

Среднего роста, плечистый, с чуть припухлыми губами и озорным хитроватым взглядом, он, нисколько не смущаясь, мог при Белове взять Нину за руку, раскрыть ее ладонь (а Славена любила сжимать пальцы в кулачки) и положить в образовавшуюся теплую ложбинку ириску или мягкий пряник. А потом, как ни в чем не бывало, срывал с плеча гармонь и зачинал какую-нибудь веселую песню. Белов Шуру не трогал. Шурой молодого гармониста звала Нина. Ведь надо было как-то различать ухажеров с одинаковыми именами. Когда гармонист один на три деревни и два села, то обидеть его не позволят ни девки, ни парни, в случае чего, – на его защиту встанут все, как один.

Белов это хорошо понимал. К тому же Шигарин в Ногино на посиделки приходил из села Новографского – а это почти десять километров. Попробуй-ка с гармонью прошагай этот путь. Да еще туда и обратно. А Шигарину хоть бы что. Придет в Ногино, разбитной, довольный, сапожки шевровые бархоткой почистит и готов к употреблению, как тульский пряник. Как будто совсем не уставал.

В пользу Шигарина играло и то, что его отец работал кузнецом, слыл среди мужиков за первостатейного мастера. Ходили слухи, что в далекие-предалекие времена, еще при императрице Екатерине II прапрадед Шуры Шигарина, Семен, имел в Новографском свою кузницу. Называлось тогда село не Новографское, а – Новое. А Новографским стало после того, как деревеньку Новую вместе с крестьянами в качестве подарка Екатерина II «преподнесла» своему последнему фавориту, самодуру, светлейшему князю Платону Зубову.

Князь по совместительству был шефом кавалергардов и относился к лошадям гораздо лучше, чем к солдатам и крестьянам. В Новое Зубов наведался всего один раз. В пути один из рысаков конного экипажа высокого гостя стер подковы. «Обувку» жеребцу взялся поменять Семен Шигарин. Выковал новые подковы и сам же ловко переобул породистого рысака. Зубов ради такого дела остался переночевать в деревушке. Работой Семена князь остался доволен, и хоть слыл скуповатым и мелочным, – отблагодарил кузнеца золотым рублем.

Вправду это было или нет, – точно никто не знает, но Шура Шигарин часто показывал на посиделках девкам и парням диковинную золотую монету, часто колол рублем орехи и даже струны на балалайке фамильной драгоценностью перебирал, если кто-то балалайку ему подсовывал.

Этот золотой рубль Шура по широте своей души, а может быть, и по другим соображениям, передал на хранение Нине, перед отправкой в Красную Армию в мае 1940 года.