Записки индивидуалиста

Не буду слишком вдаваться в подробности домашней обстановки, но особой теплоты и внимания я к себе не ощущал. Мать с отцом были в расцвете сил, достигнув тогда пика относительной благоустроенности, и потому были самоуверенны, а моей ответной реакцией было гордо-презрительно махнув рукой, предоставить их самим себе, а самому пытаться вырваться к своей отдельной жизни, которую де-факто я вел уже несколько лет при видимом безразличии родителей.

В это время я и встретил Анечку, веселую молодую еврейскую девушку с немного раскосыми корейскими глазами и ослепительной белозубой улыбкой.

Сам я еще только начал формироваться как мужчина, но, наверно, был достаточно симпатичен и достаточно умен, хотя и глуп (я думаю, вы поняли). Мелковатый, но бурный поток гормональной юношеской влюбленности увлек нас обоих, со временем образовав русло немного посерьезнее – для более глубокой психологической и сексуальной привязанности. В это время, бывая у своей пассии в гостях, общаясь с её семейством, я, конечно, не мог не видеть отличительных национальных и бытовых особенностей еврейского дома.

Но я не придавал им никакого значения, и предвосхищая лет на десять нудные европейские каноны толерантности, не задавал – даже не формулировал – себе никаких вопросов. Надо сказать (и потом для меня,, юного наивного интеллигента, это было откровением), что та, Анечкина, сторона эти вопросы задавала, и еще как. Анечку я отбил и увел у интеллигентного же еврейского мальчика – пианиста и программиста (или наоборот), чем вызвал, как узнал впоследствии, волнение в её обширной родственной среде. Оказывается, в те времена (не знаю, как поныне) некоторые еврейские семьи занимались планированием еврейских же семей и устройством внутренних браков.

В общем, в итоге сложилась забавная коллизия – сын убежденного антисемита попадает в ортодоксальную еврейскую среду, искренне, как полагается, скажем, в идеально толерантной современной английской школе, не придавая этому никакого значения.

Надо отдать должное моим родителям – они встрепенулись от безразличия, и вопросы задали.

Картина кухонной посиделки, когда я гордый представлял свою ослепительную, как мне казалось, избранницу, одна из немногих, которые врезаются в нашу память, и которые мы проносим затем через всю жизнь.