Записки индивидуалиста

Ходорковский – Ниф-Ниф с хижиной из соломы…

Что ж, закончим этот неглубокий публицистический экзирцис и вернемся к мемуарной части…

Первое столкновение с грубым откровенным антисемитизмом произошло у меня в самом нежном возрасте – в первом классе советской элитарной спецшколы. Как показала дальнейшая школьная жизнь, ничего особенно замечательного (не в смысле уровня даваемых детям знаний, а в смысле внутренних и педагогических отношений) в этой школе не было. Я до сих пор не только не люблю школу и «школьные годы чудесные», но, главное, (за некоторыми исключениями, естественно) не уважаю ее порядки и тамошних педагогов.

Так вот, как-то раз в одну из переменок ко мне подошел мой соученик Слава Чисаревский и предложил поучаствовать в темной моего соседа по парте, Саши Зитина.

Саша Зитин был абсолютно ничем не выдающийся, на долгие годы ниже средней успеваемости, серенький еврейский мальчик-тюфяк. Отчетливо помню, как спросил Славу (чья национальность скорее всего тоже не восходила к предкам изначально заселявшим Великую Русскую равнину):

– А за что, темную-то?

На что, будучи семилетним шкетом, впервые услышал от такого же шкета убийственно обнаженный и простой ответ:

– Да, он еврей, и к тому же такой толстый и противный…

Вот и все, а я, не особо размышляя, согласился.

Все-таки я не входил в состав посвященных и инициаторов, и во время экзекуции стоял в стороне, в полуметре за кругом обращенных ко мне спин, и непосредственно (честно) не участвовал в нанесении тумаков Саше, и не испытывал никаких чувств – ни азарта, ни робости.

Но, по-видимому, картинка была настолько отвратительной, что визуально этот круг сгрудившихся передо мной спин опять-таки врезался в память на всю жизнь. Из лиц помню только искаженное, остервенелое лицо Славы, а остальное – анонимные спины. Не правда ли, характерная метафора – круг анонимных спин и остервенелая гримаса?

Конечно, эта гадость вышла наружу. Но, по крайней мере, ко мне (а, наверное, я думаю и по отношению к другим) не было принято никаких карательных мер, не было даже воспитательной беседы.

Кто-то (не помню, кто – родители, завуч?) спрашивал – зачем? Я в ответ пересказал Славу, кто-то пожал плечами… И всё.

А теперь, на контрасте, на сравнении, у меня есть повод окончательно расстаться здесь с еврейской темой (потому что эти записки – история нравов, а не привязанная к какой-либо идее публицистика) и рассказать другую школьную историю, случившуюся в нашем же классе года через три.