Когда запоют снегири

Теперь он вспомнил все: Как ожидал в течение нескольких часов политрука Полянского, который уйдя на несколько километров вперед, занимался каким-то важным делом. Вспомнил, как ожидая командира наспех стреножив и расседлав лошадей в самой непроглядной лесной чаще, дремал, при этом умудряясь прислушиваться к приближающейся канонаде. И как этот до безумия перепуганный политрук орал на него, тряся пистолетом зажатым в детском кулачке, грозя расстрелять на месте по закону военного времени за то, что лошади оказались расседланными, и по этой причине не были готовы к мгновенному отходу.

Вспомнил, как политрук выронил из крохотной не очень умелой руки свой пистолет, пытаясь на скаку, для чего-то извлечь его из кобуры, и что бы исправить ситуацию на мгновение приостановился. Но вероятно осознав тщетность поиска небольшого предмета в густой траве, и учтя фактор времени, с силой пришпорил разгоряченного коня. Политрук спешил. Спешил, когда отдав команду, – за мной, – поскакал в сторону, противоположную месту расположения их батареи. Спешил, когда приближаясь к остановившемуся поезду на скаку объяснял маневр, – у меня важное и секретное задание, а на тебе лошади. Спешил, когда заскочив на подножку последнего вагона отправляющегося поезда, визгливо выдавливал из себя, – за лошадей головой отвечаешь. Когда через некоторое время началась страшная бомбежка, Петр понял, какое и чье важное задание должен был выполнить младший политрук Полянский. Этот тщедушный, изрядно начитанный, курчавый почти еще мальчик, ежедневно вбивавший в заскорузлые мозги красноармейцев очень важные идеи, касающиеся только одного, как правильно Родину любить, в ту минуту способен был выполнять команду, или просьбу, или заклинание только одного единственного человека. Он слышал только его, самого умного, самого справедливого, самого важного для него командира, собственную мать. Ведь она, без сомнений, провожая сына на войну, сквозь слезы умоляла; – сыночек, постарайся остаться живым, – и ему было плевать на все другие команды, их просто не существовало. И что из того, что на самом деле, за эти долгие два не полных страшных месяца бомбежек, крови, грязи и смрада, два месяца упорных боев и тягостных отступлений, было отдано и получено столько приказов, что и не счесть. И он, вчерашний комсорг, какого-нибудь факультета философии, не только был обязан проводить разъяснительную работу среди бойцов, что и выполнял с запредельной ретивостью.